Книга Тайная страсть офицера, страница 18 – Чарли Ви

У Сомова нельзя было рисковать, чтобы не засекли, но сейчас, в городе, надо бы отзвониться.

Да и в туалет уже хочется. Заодно и позвоню.

Я жду, когда Соня отвлечётся, но она даже головы не поворачивает. Ладно. Выход один, окна высоко, она никуда не денется. Встаю,

Жду.

Она рисует. Даже не смотрит в мою сторону.

Ладно. Туалет. Быстро схожу, вернусь – даже не заметит.

Я встаю, выхожу из зала. Нахожу туалет в конце коридора, захожу в кабинку. Делаю дело, потом достаю телефон.

Короткие гудки. Свои отвечают сразу.

— Соколов на связи. Докладываю обстановку.

Я говорю быстро, сжато. Про Сомова, что въезжаю в доверие, но старик осторожен. Про охрану, что половину выкосили слабительным, но это не я, это она. Про то, что она хочет сбежать и просит помощи.

— Думаешь, это реально использовать? – спрашивает Грачёв.

— Не знаю. Пока просто поддерживаю контакт. Но она... – я запинаюсь. – Она может заложить меня. Узнала.

— Пиздец. И где ты засветил свою смазливую мордашку, Соколов?

— Полгода назад, когда склад Сомова накрыли. Та девчонка, которая сбежала.

— Золушка твоя, что ли?

— Она самая.

— Ладно. Подумаем, что можно сделать. У начальства спрошу. Докладывай по обстановке. И осторожнее там.

— Понял. Конец связи.

Я убираю телефон, мою руки и возвращаюсь в зал.

Открываю дверь. Прохожу внутрь.

И замираю.

Её мольберт на месте. Её краски на месте.

А рюкзака и её нет.

Я оглядываю зал, хотя и так уже понимаю. Лица чужие, незнакомые. Натурщик всё так же стоит с копьём. Никто не обращает на меня внимания.

Подхожу к мольберту. На холсте – почти законченный портрет.

На меня смотрит моё собственное лицо.

Незаконченное, набросанное широкими мазками, но узнаваемое – чётко. Жёсткая линия челюсти, прямая переносица, сжатые губы. Даже складка на лбу есть. Она рисовала меня. Всё это время, пока я сидел на лавке и думал, что она увлечена натурщиком, она рисовала меня.

А внизу, в углу холста, надпись тонкой кистью, почти каллиграфически:

«На память».

Внутри всё обрывается.

— Твою мать.

(Соня)

Я бегу.

Переулки сменяются один другим, я петляю, как заяц, хотя понятия не имею, преследует ли меня кто-то. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие горят, но я не останавливаюсь. Рюкзак тяжело бьёт по спине, кроссовки скользят по брусчатке, но я бегу.

Я сделала это. Я сбежала.

В ближайшей подворотне я останавливаюсь, чтобы перевести дух и переодеться. Достаю из рюкзака заранее приготовленную одежду: тёмные джинсы, серую толстовку с капюшоном, кепку. Скидываю белое худи прямо здесь, за мусорными баками, запихиваю в рюкзак. Волосы прячу под бейсболку. Так хотя бы буду менее приметна.

Меня до сих пор трясёт. Как представлю себе лицо Соколова, когда он обнаружит, что меня нет, так в дрожь бросает.

Выбираюсь из переулка, смешиваюсь с толпой на остановке. Подходит автобус, я запрыгиваю в него, втискиваюсь между какими-то бабушками и студентами. Смотрю в окно, но вижу только отражение – своё, бледное, с расширенными зрачками.

Я уверена, он будет меня искать? Иначе пап ему голову отвернёт.

От мысли, что Арсений сейчас, наверное, рвёт и мечет, по спине пробегает холодок. Он будет зол. Очень зол. и на глаза ему лучше не попадаться.

Но у меня не было выхода. Я не могла рисковать. Другого случая могло и не представиться. Тем более если он отказался бы мне помогать. Зато теперь у меня есть фора.