Книга Тайная страсть офицера, страница 21 – Чарли Ви

— Я же сказал – мне надо подумать, – он всё ещё злится, но голос уже не режет.

— Мало ли что ты сказал! – я чувствую, как по щекам текут слёзы, и ненавижу себя за эту слабость. Но остановиться не могу. – Ты вообще мне ничего не обещал! Сказал: «Подумаю, поговорю со своими». А если бы твои сказали: «Нет, не помогай»? Ты бы тогда что? Сдал бы меня отцу и делал вид, что ничего не было?

Он молчит. И это молчание – хуже любых слов.

— Вот видишь! – я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. – Ты даже сейчас не говоришь ничего определённого. А я должна рисковать? Должна сидеть и ждать, когда ты соизволишь принять решение? А если ты решишь не в мою пользу – мне что, до конца жизни в этом доме гнить?

— Я не говорил, что решил не в твою пользу.

— Но и не сказал, что решил в мою!

Мы смотрим друг на друга. В машине тихо, только двигатель урчит. Я вся дрожу то ли от холода, то ли от нервов. А он сидит, сжав руль так, что костяшки побелели.

— Я не знаю, можно ли тебе верить, – говорю я уже тише. – Да. И поэтому сбежала.

Голос сел. Я чувствую себя опустошённой, вся злость куда-то испарилась, осталась только усталость и этот противный ком в горле. Слёзы всё ещё текут, но я уже не пытаюсь их вытирать.

Арсений молчит. Только смотрит на меня.

— Ты даже не представляешь, каково это – жить в постоянном страхе, – говорю я, глядя в сторону, на тёмные силуэты деревьев за окном. – Когда каждый день может стать последним. Когда ты просыпаешься и думаешь: а вдруг сегодня тебя похитят? Или убьют? Или просто запрут в подвале, как в прошлый раз?

Он вздрагивает. Едва заметно, но я замечаю.

— В прошлый раз? – переспрашивает он тихо.

Я киваю. Сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Мне пятнадцать было. Папа тогда с какими-то людьми не поделил что-то. Они решили надавить на него через меня. Поймали после школы, засунули в машину, мешок на голову... – я замолкаю, потому что воспоминания накрывают с головой. Тот запах – сырой подвал, гниль, чужая немытая кожа. Тот голос – хриплый, с присвистом: «Не бойся, девочка, мы тебя не тронем, если папа заплатит». И липкий страх, от которого невозможно спрятаться. Он внутри сидит, до сих пор.

— Соня, – его голос становится мягче.

Я не смотрю на него. Не могу.

— Месяц я там просидела, – продолжаю я. – Месяц в подвале, без окон, без света. Кормили раз в день. Разговаривать запрещали. Я думала, что умру там. Но папа меня вытащил... Тогда он и решил, что я буду сидеть дома.

Я вытираю слёзы, но они всё текут.

— С тех пор я взаперти. Школа – с репетиторами. Друзья – под контролем охраны. Даже в магазин – только с Вадимом. Или с тем, кто его заменит. А ты говоришь – «сбежала». Да я каждый день сбегаю. В своих мыслях, в рисунках, в мечтах. Но это ведь не жизнь. Я море хочу увидеть...

В машине тихо. Только двигатель урчит и мои всхлипы, которые я уже не могу контролировать.

— Я не знаю, можно ли тебе верить, – повторяю я шёпотом. – Но я устала быть одна, устала бояться. И когда ты появился... когда я тебя увидела в том хостеле, когда ты меня схватил... я испугалась. А потом ты меня отпустил. Не убил, не сдал, просто... отпустил. И когда ты пришёл к папе, я подумала, может, ты не такой. Может, ты тот, кто поможет.

Поворачиваюсь к нему. Нахожу в себе силу, чтобы посмотреть в глаза. Хотя знаю, что сейчас выгляжу. Глаза краснеют и отекают после слёз всегда.