Книга Тайная страсть офицера, страница 43 – Чарли Ви

Грачёв докладывает: её видели на заправке под Ростовом, потом под Краснодаром.

Движется уверенно, прямо по трассе.

Значит, точно к морю.

Трасса перемалывает время и километры, наматывая на шины бесконечную серую ленту асфальта. Кажется, я за рулём уже целую вечность. За окном смазанным фоном проносятся тёмные силуэты деревьев, безликие поля и редкие кислотные вывески заправок. Я останавливалась трижды: заправить бензин, купить воды и корм для Васьки, попытаться впихнуть в себя хоть какой-то сэндвич. Но еда застревает в горле комом. Внутри – только литры паршивого кофе, от которого сердце бьётся о рёбра так часто, что начинает противно сосать под ложечкой.

Васька освоился на пассажирском сидении. Свернулся рыжим калачом на моей запасной толстовке и мирно урчит, вибрируя, как маленький трактор. Лишь изредка он приоткрывает янтарные глаза, одаривая меня сонным кошачьим недоумением:«Куда мы несёмся посреди ночи, хозяйка?»– и снова уплывает в сон.

А я не могу отключиться. Думаю без остановки, под мерный, гипнотический шелест шин.

О нём.

Арсений.

Его лицо в ту секунду, когда он уходил. Его взгляд. Он хотел меня поцеловать, я же видела. Чувствовала это кожей – то натяжение между нами, которое искрило, как оголённый провод. Хотел, но остановился. Побоялся переступить черту? Или вспомнил о профессионализме, когда в дверь заглянул тот оперативник?

Какая теперь разница?

Я всё равно его больше не увижу.

От этой мысли в груди разверзается такая холодная, звенящая пустота, что хочется ударить по тормозам, выкрутить руль к обочине, уткнуться лбом в оплётку и просто завыть. Но я вдавливаю педаль газа в пол. Я еду дальше.

Потому что трезвый рассудок безжалостен. Рассудок шепчет:«Соня, очнись. Кому ты сдалась? Ты – дочь криминального ублюдка, которого он обязан упрятать за решётку. Ты – поломанная кукла с ПТСР, флешбэками и паническими атаками. Ты та, кто прячет под волосами уродливый шрам как клеймо. В тебе столько страха и боли, что хватит утопить десятерых».

Зачем ему такая ноша? Ему нужна нормальная, которая будет поддержкой, будет женственной и слабой.

Я закрываю глаза на долю секунды, и мозг услужливо подкидывает картинку из утра. Как его пальцы замерли. Как он увидел моё ухо. Его хриплое, полное ярости:«Кто это сделал?»

Да, там была ярость, но что, если не только она? Что, если за ней прятались отвращение? Брезгливость?

Или хуже того – жалость.

Жалость я ненавижу больше всего.

Ледяная дрожь катится вдоль позвоночника, и я снова оказываюсь там. Тот подвал. Холод бетона, запах застоявшейся сырости, плесени и ржавчины. Чужой голос с издевательской хрипотцой прямо над ухом:«Не дёргайся, девочка, а то отрежу лишнее».Омерзительный холод стали на коже. И вспышка боли – такой острой, белой, выжигающей все мысли, от которой мгновенно темнеет в глазах.

«Скажи спасибо, что только кусочек, а не всё ухо».

Я тогда даже не закричала. Голос просто застрял в горле. Я смотрела в грязный потолок, вглядываясь в трещины, и считала про себя, чтобы не сорваться в безумие.Один, два, три, четыре…

Пять лет прошло. Пять долгих лет я носила капюшоны, распускала волосы, улыбалась невпопад, рисовала свои картины и притворялась, что всё нормально. Но стоило кому-то подойти слишком близко, стоило коснуться моей тайны – броня осыпалась прахом.