Книга Вернуть жену любой ценой, страница 34 – Яна Мосар, Анна Гранина

Ада.

— Школа приемных родителей – это обязательный этап усыновления ребенка, – ведущая, женщина с доброй улыбкой и строгим голосом, начинает лекцию.

Сидим с Мироном в первом ряду. Я понимаю, зачем мне это, зачем?! Он мог бы купить подпись, что прослушал лекции. Зачем сидеть тут со мной?

Женщина много говорит о мотивах усыновления, о том, как важно быть честными с собой. Задает вопросы на подумать, почему мы хотим стать родителями приемного ребенка? Готовы ли со сложностями? Это большая ответственность.

Я сжимаю ледяные пальцы в кулаки.

Она, конечно, не поймет, если я просто скажу, что чувствую так. Что мне приснился мой нерожденный сын и сказал, Пашка должен жить с нами.

Мирон сидит рядом, локтем касается моего локтя. Я аккуратно отодвигаюсь. Он не смотрит, но шумно выдыхает так сильно, что чувствую его раздражение.

Нам сжато, без лишней воды много рассказывают про психологию усыновления, к чему надо готовиться и что надо взвесить все за и против.

К полудню я вымотана. Лекция, вопросы – материала столько, что мозг начинает плавиться.

Освобождаемся в обед.

Выходим из здания, и Мирон смотрит на часы.

— Я на встречу. Тебя подвезти? – спрашивает он, будто это обычный день. И обычная встреча.

— Нет, я сама доберусь.

— Утром к Зое должен был прийти врач-реабилитолог. Узнай, как там у нее дела.

— Хорошо, спасибо.

Я сажусь в такси, чувствуя, как напряжение отпускает.

Я хочу домой, в свою пекарню, к сестре. Она столько лет не вставала с коляски, мне кажется, что уже нереально это сделать, но если у него получится…

Первым делом забегаю к ребятам. Там идет процесс, хлеб печется, справляются и без меня.

От них иду к Зое. Она мой якорь, мой дом.

— Привет, – захожу и сразу иду к ней, я тебе твой хлеб любимый принесла. Только испекся.

— Привет, родная, – обнимает и целует в ответ.

— Ну ты как, как дела? Мирон говорил, что к тебе должен был приходить врач?

— Был.

— А чего так недовольно? Не понравился?

Я иду на кухню, кладу теплый хлеб на стол. От него пахнет так, что я как бульдог все тут залью слюной.

Достаю доску, нож, масло из холодильника.

Зоя закатывается следом и подъезжает к столу.

— Пришел, как будто не лечить, а на ревизию. Хам редкостный. Без капли сочувствия. Не одной эмоции на лице, понимаешь. Хотя… ну ты же врач… ну отнеслись по-человечески.

— Прямо как ты описала, уже страшно. И что он тебе сказал?

Нарезаю нам хлеб и намазываю маслом. Оно плавится и растекается по еще теплому мякишу.

— Сказал, что с моими мышцами все ясно, прогнозов никаких, но если бы я действительно хотела, то давно бы ходила. А я типа не хочу! Мне вот нравится сидеть в кресле и быть обузой.

— Ты не обуза, Зой, – пододвигаю ей бутерброд и откусываю сама.

Это блаженство…

— Да… – скрещивает руки на груди. – Это как такое можно инвалиду говорить? Что мне по кайфу сидеть! Я просто ленюсь, заплыла жирком, удобно же, не надо за собой следить, ну как есть…

— Что за придурок, – шепчу себе под нос, но она слышит.

— Согласна. Мирон, наверное, решил так, поиздеваться надо мной.

— Он сказал, это лучший реабилитолог в области.

— Только к людям, походу, не относится.

Я выдыхаю. Понимаю, как ее задело.

— Зой, ну ты не переживай, ладно? Может, он просто человек такой, не в себе. Я поговорю с Мироном, найдем кого-то другого. Ну не понравился он тебе, значит, не наш человек.