Книга Измена. Верну тебя, жена, страница 80 – Ира Орлова, Анна Гранина

Я смотрю на Ковалёва, в его усталые глаза и не понимаю, как мой мир рухнул за пару часов. Воронцов, с его идеальной улыбкой, с его «Анна, ты гений», подал на меня заявление?..

— Это не мои подписи, — хриплю, голос дрожит, словно я простужена. — Я ничего не выводила… Воронцов сам все операции подтверждал!

Ковалёв хмыкает, откидывается на стуле, тот скрипит. Слава стоит у шкафа, пролистывая какое-то дело, жуёт резинку и лениво косится на меня.

— Все так говорят, — тянет лениво Антон Борисович. — «Не я, не моё». Давай, Анна, конкретику. Кто в доле был? Юрист твой? Как его там? — он смотрит в папку. — Сергей Петров? Или ещё кто? Назови хоть одного своего подельника.

Юрист… Его имя — как удар под дых. Его «всё чисто», его уверенный голос, когда он листал договора, теперь звучат, как предательство. Он знал? Или это Воронцов все так удачно подстроил?

Я вспоминаю звонки Александра, его восхищения и подписи, которые я видела — или не видела?

Голова кружится, сжимаю руки, ногти впиваются в ладони, чтобы не разрыдаться. Если меня посадят, а все именно к этому и идет, что будет с сыном? Его заберет Артём? Он же обещал заботится о нем, но… после Кати, после всего, что было, я боюсь ему верить. Хотя он и поддержал меня, даже адвоката обещал…

— Я никого не обманывала, — шепчу упрямо. — Это подстава… кто-то подделал…

— Подстава, значит? — Ковалёв ухмыляется, но без злобы, просто устало, как будто слышал это тысячу раз. — Ну, это ты в суде будешь петь. А пока — шестнадцать лямов, подписи, заявление Воронцова. Всё против тебя, Анна Сергеевна. Давай, думай, кто помочь тебе может. Или и дальше будешь шептать о своей невиновности?

Я молчу. Что сказать? Артём делает всё, что может, но он не свидетель. Все кто связаны с Воронцовым ясно дело изначально были его людьми и не помогут мне. Я просто в тупике…

Ковалёв вздыхает, хлопает папкой по столу, будто ставит точку.

— Ладно, подумай, — бурчит он, потирая висок. — Слав, отведи её на досмотр, пусть Людка проверит. И не тормози, мне отчёт к утру сдавать.

Слава сплёвывает резинку в урну, машет мне:

— Пошли, Анна Сергеевна, не тушуйся. Ща всё по-быстрому оформим.

Я встаю, ноги как ватные, иду за ним по коридору. Запах сырости, застарелого табака, скрип половиц — всё как в кошмаре, от которого не проснуться. Мы заходим в маленькую комнату, где ждёт женщина-полицейский — лет тридцати, с тугим пучком, в форме, которая ей чуть велика. Она кивает Славе, тот уходит, хлопнув дверью.

— Раздевайся, — говорит она, голос равнодушный, как будто я ей мешаю чай допить. — До белья. Руки в стороны, ноги расставь.

Унижение бьёт, как кипяток. Я стою, дрожа, снимаю свитер, брюки, остаюсь в лифчике и трусах. Холодно, кожа покрывается мурашками, но стыд жжёт сильнее. Она обходит меня, проверяет швы белья, даже под стельки кроссовок заглядывает…

— Зачем это? — выдыхаю потеряно. — Я же… ничего…

— Порядок такой, — отрезает она, царапая ручкой в журнале. — Не ты первая, не ты последняя. Одевайся.

Я натягиваю одежду, пальцы не слушаются, пуговицы выскальзывают. Она кивает:

— Чисто все. Можешь идти.

Слава ждёт в коридоре, зевает, прислонившись к стене.

— Ну, всё? — бросает он, глядя на женщину. — В камеру?

— Да, — она кивает. — Ковалёв сказал, до утра.