Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 32 – Анна Гранина

— В тот день, когда ты с Викой застали нас… — я замолкаю, сглатываю ком в горле. — Всё выглядело как предательство. И ты имеешь право думать именно так. Постель. Алиса. Я. И я выгляжу как последний ублюдок. Но правда в том, что я тогда… был не в себе.

Рома наклоняется ближе, брови сужаются.

— О чём ты? — голос его резкий, но в нём больше растерянности, чем злости.

Я выдыхаю, чувствую, как потеют ладони, и сжимаю пальцы крепче.

— Они травили меня, — говорю я тихо, почти шёпотом. — Препаратами. Постепенно. Ничего тяжёлого — только то, что влияет на память, на восприятие. Я не сразу понял, что со мной что-то не так. Сначала — бессонница, потом — спутанность, провалы. Да я себя мужиком не чувствовал. Во всех смыслах, сын. Я думал, что схожу с ума… но с ума меня сводят специально.

Он замирает, дыхание становится резче, глаза расширяются. Я вижу, как он пытается уложить это в голове, и мне хочется встать, обнять его, но я сижу, потому что знаю — он не примет этого сейчас.

— Я просыпаюсь — голый, в той спальне, — продолжаю я, и голос мой звучит устало, надломленно. — И ничего не помню. Ни как там оказался. Ни почему. Она рядом, и всё выглядит… очевидно. Как будто я сам этого хотел.

Я отвожу взгляд, смотрю на бокал, где вода дрожит от лёгкой вибрации.

— Вика в слезах. Ты бьёшь меня, — говорю я тише. — И я принимаю это. Потому что знаю: ты видишь то, что видишь. Как и она. А я… нихрена не помню.

Рома подаётся вперёд, кулаки сжимаются.

— Почему не сказал? — голос его дрожит, но в нём — сталь. — Почему не объяснил сразу?

Я поднимаю глаза, встречаюсь с его взглядом.

— Потому что я мужчина, — говорю я просто, без пафоса. — И считаю, что если проиграл — надо решать проблему. Искать выход. Анализировать. Без нытья, без оправданий. Я тогда не знал всей правды, только догадывался. И не хотел выглядеть жалко. Особенно перед вами.

Тишина падает на кухню, как занавес. Часы тикают громче, свет лампы кажется резче. Я чувствую, как пот стекает по виску, но не вытираю — пусть. Рома смотрит на меня, и я вижу, как в нём борются гнев, боль, желание верить. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

— И что дальше? — спрашивает он глухо.

— Потом я начал копать, — говорю я, и голос мой становится твёрже. — Своими силами, через людей, которым доверяю. Вскрывается всё не так быстро: откуда у Алисы были препараты и нужные знания, вся информация — кто её учил. Всё спланировано. Маша — кукловод. А Алиса… она и жертва, и оружие. Её вырастили с одной мыслью: разрушить того, кто разрушил её мать. Меня.

Рома сглатывает, смотрит в сторону, будто не хочет, чтобы я видел его глаза.

— А ты разрушил? — спрашивает он тихо, но в голосе его — как лезвие.

Я отвечаю, не отводя взгляда:

— Я не дал Дарье того, чего она хотела. Не любил так, как она мечтала. Не стал тем, кого она хотела рядом. Да, я разрушил её надежды. Но я не убивал её. Я не знал о ребёнке. Об Алисе я узнал слишком поздно.

Он кивает медленно, будто взвешивая мои слова. Понимает? Не знаю. Но слушает — это точно. Я делаю ещё глоток воды — горло всё равно горит.

— Маша арестована, — продолжаю я. — Алиса — в клинике, под наблюдением. Не знаю, выйдет ли она. И если выйдет — станет ли прежней. Но для нас… это конец. Я сделал всё, чтобы остановить их. Чтобы очистить мою семью и защитить. Моё. Вернуть то, что можно вернуть.