Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 44 – Анна Гранина

Вика.

Я сижу на кровати, вжавшись в подушки так сильно, будто хочу стать меньше, незаметнее, исчезнуть в складках простыней, раствориться в этой теперь чужой и совсем не безопасной палате. Тишина, ещё недавно казавшаяся умиротворяющей и уютной, теперь тяжёлым, вязким комом застревает в горле, мешая дышать. Стены, окрашенные в мягкие, тёплые оттенки, теперь давят на меня своей холодностью, отчуждённостью. Будто я в ловушке, из которой невозможно выбраться.

Я бросаю быстрый, испуганный взгляд на букет пионов, который стоит на прикроватной тумбочке. Цветы, утром такие нежные и радующие глаз, теперь кажутся горькими, тревожными, чужими. Их лепестки, чуть подрагивающие от лёгкого сквозняка, словно шепчут мне о том, как быстро и внезапно может измениться всё вокруг. И от этого по спине пробегает озноб, кожа покрывается мурашками.

Телефон по-прежнему в моих руках — я сжимаю его так крепко, что пальцы начинают неметь, а суставы побелели. Но отпустить его не получается, он теперь единственная моя связь с внешним миром. Моя страховка, мой спасательный круг. Но одновременно он почему-то кажется таким бесполезным, хрупким, будто он тоже может меня подвести в любой момент.

Мысли в голове мечутся, сталкиваясь, путаясь, налетая одна на другую. Я пытаюсь понять, осознать произошедшее, но ничего не выходит. Кто был этот человек? Чего он хотел? И кто за ним стоит? Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов. Только тревога, страх, смутные, жуткие догадки.

Он ведь точно знал слишком многое. Он говорил обо мне, о Максе, о Роме и даже о Надюшке — нашей девочке, о которой мы почти никому не говорили. Этот человек в маске, этот холодный голос, спокойные, расчётливые слова — всё это не могло быть просто случайностью. Он знал, куда ударить. И он попал точно в цель.

Это не шутка, не розыгрыш, это было чёткое предупреждение. Я повторяю про себя его слова, прокручиваю их снова и снова, словно пытаюсь разгадать загадку, понять скрытый смысл. «Вы уверены, что сможете доносить ребёнка?», «Вы всем доверяете в своём окружении?», «Передайте мужу, чтобы не лез, куда не нужно». Эти фразы звучат в моей голове так отчётливо, будто тот человек всё ещё сидит напротив, смотрит на меня холодными, безжалостными глазами.

Холодок снова ползёт по позвоночнику, сковывая тело страхом. А если он прав? Если действительно не все здесь, в больнице, на моей стороне? Что, если кто-то из персонала уже подкуплен, что если еда, лекарства, капельницы — всё это уже может нести угрозу? Теперь каждое движение за дверью кажется мне подозрительным. Каждый звук в коридоре заставляет меня вздрагивать, сердце бьётся болезненно, неровно.

Я невольно поджимаю ноги под себя, натягивая одеяло выше, будто оно может защитить меня от этой реальности. Но я знаю, что это не поможет. Что делать? Я чувствую себя абсолютно беспомощной, слабой, уязвимой. Лежать здесь, в этой палате, стало невозможно. Здесь нет защиты, здесь нет спокойствия. Здесь, кажется, вообще больше нет ничего безопасного.

Я пытаюсь убедить себя, что Макс наверняка уже выставил охрану. Я знаю его — он не оставил бы меня без защиты. Но если этот человек так легко проник сюда, если он так спокойно вёл себя, явно зная, что никто не помешает, значит ли это, что Макс не смог обеспечить мою безопасность полностью? Или что кто-то из охраны тоже замешан во всём этом?