Книга (не)вернуть. Цена искупления, страница 46 – Анна Гранина

— Что с тобой? — он повышает голос, и я почти вижу, как он поднимается со своего рабочего кресла, напряжённый, сжатый, готовый бежать в любую секунду. — Вика, ты можешь объяснить нормально, что произошло?

— Я… — слова путаются, сбиваются в кашу из страха и растерянности, — кто-то… здесь был… Макс, я очень боюсь…

— Кто был, Вик? — он говорит уже совсем тихо, отчётливо, спокойно, пытаясь взять мои эмоции под контроль, — врач? Медсестра?

— Нет… Не знаю, — я почти всхлипываю, с трудом удерживая слёзы, — кто-то чужой. Он угрожал… тебе, нам… Надюшке…

Макс на секунду замолкает, и его молчание кажется мне вечностью. Потом его голос звучит твёрдо, властно, но спокойно:

— Вика, сиди на месте, там охрана. Я выезжаю прямо сейчас, слышишь? Через двадцать минут буду у тебя. Слышишь меня?

— Да, слышу, — шепчу я, и на мгновение успокаиваюсь, чувствуя в его голосе ту силу, которая всегда меня спасала. — Только быстрее, пожалуйста.

— Я уже еду, — он бросает эту фразу резко и уверенно, как обещание, и отключается.

Я опускаю телефон на кровать и смотрю на дверь. Она кажется хрупкой, будто сделанной из картона. За ней — неизвестность. За ней — снова шаги. Лёгкие, неуверенные, но приближающиеся. Сердце снова начинает биться чаще, Надюшка вдруг резко пинается, и я инстинктивно кладу ладонь на живот, стараясь её успокоить.

— Тихо, малышка, тихо, — шепчу я почти беззвучно, пытаясь убедить в этом не столько её, сколько саму себя.

Шаги за дверью останавливаются. Я напрягаюсь, сжимаю край одеяла. Дверь медленно открывается, и я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Ну и что за ужас тут у вас творится?! — в дверях возникает знакомая растрёпанная макушка Оли, и она, нелепо балансируя на костылях, начинает двигаться ко мне, размахивая огромным пакетом. — Где моя звёздочка сахарная? Я тут ей пирожных притащила, а у вас мордовороты какие-то коридор караулят! Я их чуть костылём не огрела! Что происходит?

Я не сразу осознаю, что это Оля. Не сразу осознаю, что это знакомый голос, знакомое лицо, и только когда она наконец подходит вплотную к кровати и, выронив костыли, плюхается на край матраса, я понимаю — это она. Моя Оля. Живая, настоящая, сумасшедшая, но такая родная.

— Оля… — я начинаю плакать, сама того не замечая, слёзы текут, горячие, солёные, неконтролируемые, — Олечка…

— Эй-эй, тихо! — её голос резко меняется, становится мягким, почти нежным, и она обнимает меня, неуклюже прижимая к себе одной рукой, потому что во второй всё ещё держит пакет с пирожными. — Вика, солнце моё, ну ты чего? Я уже здесь. Всё, тихо-тихо, я здесь, слышишь? Что скучала так?

Она гладит меня по волосам, по спине, и я наконец перестаю вздрагивать. Надюшка тоже затихает, будто чувствует, что теперь мы не одни.

— Ты как вообще сюда попала? — спрашиваю я, глотая слёзы, уже почти улыбаясь, чувствуя тепло её объятий, её знакомый запах духов и сигарет, которые она обещала бросить лет десять назад.

— Как-как, — возмущённо фыркает она, отстраняясь и сердито глядя на меня, — костыли мои видишь? Я на них, между прочим, чуть ли не бегом сюда ковыляла. Еле выбралась из дома, такси заставила меня прямо к входу подвезти, а тут твои амбалы на входе, понимаешь ли, меня не хотели пускать. Вот ведь козлы! Так бы и врезала им! Ты мне потом объяснишь, откуда у тебя такая охрана и почему она такая идиотская, ладно?