Книга Развод. Цена искупления, страница 59 – Анна Гранина

Я поверила.

Но мой инстинкт не подвёл меня.

— А она… — хрипит, будто ему больно даже говорить. — Она просто врала мне в лицо, понимаешь?

Он резко поднимает голову, а глаза полны ненависти.

— Она трахалась с ним, пока я думал, что строю с ней будущее. Она улыбалась мне, говорила, что любит, а потом…

Он замолкает, тяжело дышит, проводит ладонями по лицу, словно пытаясь стереть этот кошмар.

Я чувствую, как по телу пробегает холод.

— Я её ненавижу, мам, — рычит с яростью. — Ненавижу за каждое слово, за каждый поцелуй, за каждую ночь, когда я прижимал её к себе и верил, что она моя.

Я хочу что-то сказать, но не могу.

Потому что нет слов, которые могли бы смягчить его боль.

— Я не знаю, что было хуже, — он вдруг смотрит на меня. — То, что она это сделала? Или то, что он?

Я вдыхаю, не в силах отвести взгляд.

— Я всегда ставил его в пример. Всегда думал, что он — человек, которому можно доверять, который не предаст.

Моё сердце сжимается в болезненной судороге.

Рома говорит о своём отце.

О том, кого он боготворил.

— А он просто взял и уничтожил всё, что у нас было, — продолжает он. — Как будто это вообще ничего не значило. Как будто я для него… никто. И Ты тоже!

Я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но не позволяю им пролиться.

Рома отворачивается, опускает голову, пальцы снова сжимаются в кулаки.

— Почему, мам? — голос срывается. — Почему он так поступил?

Я не знаю, что ответить.

Я не могу оправдать Максима.

Я не могу сказать, что всё ещё верю в него.

Потому что я больше не верю.

— Я бы убил его, — Рома вдруг произносит это так спокойно, что у меня по спине пробегает холод. — Когда я увидел их там… Если бы ты не остановила меня, мам… Я бы убил.

Я вскакиваю с места.

— Не смей так говорить! — мой голос звенит в напряжённой тишине. — Ты что, хочешь сломать себе жизнь из-за них?!

Рома смотрит на меня.

— А какая у меня теперь жизнь?

И я не знаю, что сказать.

Потому что он прав.

Потому что его мир разрушился так же, как и мой.

— Что мне теперь делать, мам? — он смотрит на меня с такой болью, что мне хочется разрыдаться. — Как мне выкинуть её из головы? Из сердца? Как мне теперь видеть его и не ненавидеть до судорог?

Я подхожу к нему, кладу ладони на его плечи.

— Мы справимся, сын.

Рома качает головой.

— Нет, мам. Я больше не знаю, кто мы. У нас больше нет семьи.

Я закрываю глаза, сжимаю пальцы на его плечах.

Он прав.

Но мне страшно это признать.

Но я не могу позволить ему утонуть в этой боли.

— Мы с тобой — это семья, Ромка, — говорю с решимостью. — И пока мы есть друг у друга, мы не одни.

Рома смотрит на меня, долго, пристально.

А потом медленно кивает.

И мне хочется поверить, что этого достаточно.

Но я знаю, что путь к исцелению будет долгим.

И он только начинается.

Замолкает, уходя в свои мысли.

Рома сидит на полу, сгорбившись, его лицо скрыто в тени. Он молчит, но я вижу, как его плечи напряжены, как пальцы снова сжимаются в кулаки. В комнате тихо, только часы на стене отсчитывают секунды, каждая из которых кажется вечностью.

— Мам, — наконец произносит он, и его голос звучит глухо, словно он говорит из какой-то бездны. — Я даже отцом его назвать не могу.

Я замираю. Эти слова режут, как нож. Я знаю, что он прав, но всё равно больно слышать это от него.