Книга Развод. Цена искупления, страница 58 – Анна Гранина

Какие-то коробки смяты, какие-то пакеты разорваны.

А на зеркальной стене, прямо напротив меня, размашисто выведено губной помадой:

"СГОРИ В АДУ, СУКА".

Я прикрываю рот рукой.

Осторожно оборачиваюсь к Роме.

Он стоит, смотрит на эту надпись с абсолютной пустотой в глазах.

— Ромка…

— Я хотел это сделать, мам, — его голос звучит глухо, но в нём нет истерики, нет злости.

Только усталость.

— Я должен был избавиться от неё раньше.

Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как мне приходится сдерживать слёзы.

— Сын…

Он качает головой.

— Не говори ничего. Просто…

Он устало проходит мимо меня, садится прямо на пол, прислоняется спиной к стене.

Пьян.

Раздавлен.

Я разбиваюсь вместе с ним.

Падаю на колени перед ним, беру его лицо в ладони.

— Мы справимся, — шепчу я.

Он смотрит в пустоту.

— Не уверен.

Я сжимаю его руку в своей.

— Я уверена. Встретишь еще свою любовь, Ром, тебе только двадцать. Вся жизнь впереди.

Я не знаю, как сейчас приглушить его боль.

Я не знаю, чем нам это аукнется. У него такой сложный и противоречивый возраст.

И я одна у него сейчас.

Все девочки. Выдохлась(Завтра постараюсь днем продолжение принести.

Вика.

Тишина в комнате давит на уши. Рома сидит напротив, сгорбившись, его взгляд пустой, устремлён в никуда. Кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели. Я вижу, как его пальцы дрожат, как будто он пытается удержать что-то внутри, что вот-вот вырвется наружу. Его дыхание прерывистое, неровное, словно каждый вдох даётся ему с трудом.

Я знаю этот взгляд.

Я видела его сегодня утром в зеркале. Удивительный он, похож и на меня и на Волкова.

— Мам… — его голос срывается в хрип. — Я так жалею…

Моё сердце сжимается, будто его сдавили тисками. Я чувствую, как комок подкатывает к горлу, сильно прикусываю щеку, не позволяя себе расплакаться.

— О чём, сынок? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кричит от боли.

Рома откидывается на спинку дивана, закрывает глаза. Его лицо искажается гримасой страдания, словно он пытается спрятаться от реальности, которая слишком тяжела, чтобы её вынести.

— Жалею, что когда-то вообще подошёл к ней. Что заметил её среди всех. Что позволил себе в неё влюбиться.

Он хрипло усмехается, но в этом звуке нет ни капли радости. Только горечь. Горечь, которая разъедает его изнутри.

— Ты бы видела, какой она была тогда… — голос дрожит, словно он говорит о чём-то, что уже никогда не вернуть. — Такая светлая, такая искренняя… Она казалась настоящей. Из нее будто огонь лился.

Я сжимаю зубы так сильно, что челюсти сводит судорогой. Внутри вновь поднимается волна гнева, боли, отчаяния. Но я не могу позволить себе сорваться. Не сейчас.

Он говорит об Алисе с сожалением.

В каждом его слове я слышу боль.

И если бы можно было хоть как-то вытащить эту боль из его сердца и забрать себе…

— Ты не виноват, сынок, — тихо говорю, но Рома резко вскидывает голову. Его глаза вспыхивают, полные злости и отчаяния.

— Виноват! — голос звенит, как натянутая струна. Он бьёт кулаком по спинке дивана, и я вздрагиваю. — Я сам привёл эту тварь в наш дом! Я сам защищал её, когда ты, когда отец смотрели на неё с подозрением! Я сам убеждал себя, что это неважно, что она не похожа на других, что она “другая”!

Я закрываю глаза на мгновение, чтобы собраться.