Книга Хорошая моя, страница 3 – Ирина Ваганова

— Доброе утро, Кристина Дмитриевна!

Входящая женщина уронила взгляд на колено сотрудницы:

— Здравствуй-здравствуй, ранняя пташка! Что с тобой приключилось?

— Ногу подвернула, упала, и вот… — Маша наклонилась и поковыряла ногтем пластырь.

— Как же так? — Кристина Дмитриевна подошла ближе и сочувственно покачала головой. — Такая молодая, а ноги не держат.

— На белочек засмотрелась.

— Пластырь с собой носишь? — женщина кивнула на дверь в центре боковой стены. — Там, в угловом шкафчике, аптечка есть. Правда, в ней старьё скопилось, даже не знаю, найдётся ли что-нибудь путное.

— Это не мой. Молодой человек помог дойти, он и пластырь дал.

— Какой ещё человек? Новый сотрудник?

— Нет, — улыбнулась Маша и указала на парня, продвигавшегося вдоль бордюра со своим скребком, — вон тот.

— А-а-а… — Кристина Дмитриевна посмотрела за окно и вздохнула сокрушённо. — …Коленька, — подошла ближе, опёрлась на Машин стол и тихо добавила. — Жаль парня. Такие родители, а он…

— Что?

Девушка смотрела на сотрудницу снизу вверх, невольно остановив взгляд на двойном весьма рыхлом подбородке. Кристина Дмитриевна не так давно разменяла шестой десяток, но благодаря открытому характеру и лёгкому восприятию преходящих — как она говорила — трудностей выглядела моложе. Сейчас нахмурилась, отчего лоб между бровей прорезали глубокие морщинки.

— Не знаешь? Это же сын директора.

— Семёнова?

— Прежнего. Озерцова.

— Который умер?

— Два года как. А ведь не старый. Хотя чему тут удивляться? Должность хлопотная, времена пришлось пережить непростые. Науку в каких позах только не насиловали. Да это и ничего бы. Мужик он крепкий был, упорный. А вот за сына душа болела.

— А что с ним? С Колей?

— Так это… он-н-н… — женщина очень медленно, будто сомневаясь, стоит ли, подняла руку и повертела в воздухе кистью, — …недалёкий.

— В каком смысле? — вытаращила глаза Маша. Не могла поверить, что симпатичный, ладный, добродушный человек не дружит с головой. — Болен?

— Диагноза нет, — повела бровями Кристина Дмитриевна. — Хотя Озерцовы по врачам его таскали не меньше пятнадцати лет. Сначала лечили, потом пытались инвалидность оформить. Ну… чтобы пенсия была.

— В чём тогда проблема? Если диагноза нет…

— А как ты себе представляешь? Отец — светило мировой науки, мать тоже умница. Надеялись, что Николай династию продолжит, а он…

— Что? Не захотел учиться?

— Да не мог он учиться! — неожиданно вспыхнула Кристина Дмитриевна. — Ладно, нечего переливать из пустого в порожнее, работать надо.

Маша проводила взглядом удалявшуюся сотрудницу. Та уселась за свой стол, включила компьютер и уставилась в монитор. Пора и Маше приниматься за диаграммы по занесённым накануне результатам эксперимента, однако девушка не могла сосредоточиться. Крепилась-крепилась и всё-таки спросила:

— Не понимаю… Что значит «не мог учиться»?

— То и значит, — не поворачиваясь, вздохнула женщина за соседним столом, — с горем пополам девятилетку домучил. Каких только репетиторов ему ни нанимали, кто его только ни тянул… Всё бесполезно. Даже таблицу умножения не смог осилить.

— Да ну! — не поверила Маша.

— Вот тебе и «ну». Чего не спроси, всё у него сорок девять. И пятью пять, и дважды два.

— П-ф-ф-ф… Как это несправедливо.

— И не говори, — Кристина Дмитриевна повернулась и строго прищурилась. — Не вздумай сказать расхожее…