Книга Злато Светозара, страница 92 – Аисс Виал

Лагода, чувствуя, как тает внутри последняя льдинка страха, кивнула, и на лице её расцвела улыбка — та самая, лучезарная, которую Гордей запомнил ещё у костра в ночь примирения, когда она впервые по-настоящему улыбнулась ему после вызволения из злополучной сторожки.

— Согласна, — шепнула она. — Согласна, Гордеюшка.

Он поцеловал её легко, едва касаясь губ, словно пробуя её доверие. Она не отстранилась. Тогда он обнял её крепче, и они стояли так долго, пока звёзды не начали тускнеть, уступая место далёкому свету начинающейся зари.

— Замерзла? — когда неласковый морозный ветерок коснулся их лиц, спросил Гордей и, дождавшись её подтверждающего кивка, добавил: — Возвращаемся домой?

— Пойдём, — ответила Лагода, беря его под руку.

Они возвращались в Ненаглядово уже не как князь и княгиня, не как муж и жена по обету, а как двое, которые наконец-то нашли друг друга. Ночь-ворожея подарила им то, чего они так долго искали, — не слова, не клятвы, а тихое, настоящее понимание, что они теперь одно целое. И никакие тати, никакая чума, никакие разлуки не смогут этого изменить.

Глава 28 Пути Господни неисповедимы

Не всё то ворожит, что ворожит, а что сбудется — то судьбой положено.

Пословица

Эта рождественская ночь останется в памяти Гордея и Лагоды как одно из самых ярких, светлых воспоминаний. Гордей и прежде знал, что Лагода чиста, — чуял сердцем, видел в её смущении, в том, как она сторонилась его прикосновений в бане и в брачной клети. Уверенность его в этом растоптала растреклятая сторожка Тихона…

Истомлённый негою, он проснулся затемно, ещё до первых петухов, и долго смотрел на неё — спящую, с влажными ресницами, с лёгкой улыбкой на губах, которая не сходила с её лица даже во сне. Волосы разметались по подушке золотым потоком, и Гордей осторожно коснулся пряди, боясь разбудить. Лагода, даже во сне, почувствовала его прикосновение, чуть слышно вздохнула и придвинулась ближе, уткнувшись носом в его плечо.

Гордей закрыл глаза и вспомнил, как Лагода в эту ночь одарила его самым ценным подарком, каким могла — осознанием, что Тихон, на счастье, так и не прикоснулся к его жене в сторожке.

— Знаешь, Лагода… Я ведь давно понял, что ты не со мной вела бой, а со своим девичьим страхом пред плотской близостью. Как ни пыталась ты меня поперву уверить в обратном, а не известна тебе ласка мужская! Ты боялась не меня — ты боялась потерять себя в этом чувстве. Позволь развеять твоё заблуждение: нет бесстыдства в том, коли обоих сила неведомая к друг другу всечасно влечёт… Не то ль дивный дар богов: чувствия испытать, что всех сильней да краше, отрадней да слаже⁈

Лагода тогда не ответила, только прижалась к нему крепче, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь — не от холода, от нахлынувших чувств. А потом она подняла на него глаза, влажные от слёз, и прошептала:

— Ты прав, Гордеюшка. Я боялась. Думала, если отдамся — стану слабой, потеряю волю. А теперь поняла: с тобой я становлюсь только сильнее. И я хочу… чтобы ты всегда был рядом. Слышишь? Всегда.

Гордей тогда не выдержал — притянул её к себе и целовал долго, пока у обоих не перехватило дыхание. А потом, уже почти проваливаясь в сон, она вдруг открыла глаза и спросила, чуть слышно: