Книга Злато Светозара, страница 93 – Аисс Виал

— А если бы… если бы Тихон… — она не договорила, но Гордей понял.

Он не дал ей договорить. Сжал её ладонь и усыпал поцелуями, счастливый, что Тихону она-таки не досталась. Она вся, без остатка, принадлежала лишь ему одному…

Утро встретило их серебряным инеем и тихим снегопадом. Гордей провожал Лагоду взглядом, пока она собиралась в поварне, чтобы накормить его завтраком. Он стоял у окна и всё думал о том, как же она изменилась. Вместо колючей, строптивой девчонки перед ним была женщина — спокойная, умиротворённая, счастливая. И за это счастье он был готов заплатить любую цену.

Он смотрел, как она ловко управляется с горшками, как напевает что-то под нос, как поправляет выбившуюся прядь волос. И вдруг поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё вечность. Что ему не нужны больше ни победы, ни битвы, ни слава. Только она. Только эта комната. Только это утро, когда мир кажется заново рождённым.

Но Гордей понимал: есть ещё одно дело, которое не даёт ему до конца выдохнуть. Тень Тихона всё ещё витала где-то на краю их счастья, и он чувствовал, что судьба не оставит их в покое, пока этот узел не будет разрублен. Он ждал вести от своих лазутчиков о Тихоне и всё думал, как с ним поступить.

Эту весть Гордей получил лишь в Крещенский сочельник, когда Ненаглядово уже готовилось к освещению воды. В город примчался долгожданный гонец, худой, запылённый мужичонка, который, спешившись, долго отдышаться не мог. В руках у него был зажат засаленный свиток — письмо Скордяя. Гордей принял его тайком в своей челобитной.

Развернув пергамент, Гордей пробежал его глазами. С каждой строкой лицо его выражало всё большее удивление. Когда закончил, перечитал написанное снова, будто надеялся, что ошибся.

А из письма можно было узнать, что Тихон, добравшись до селения под Торжком, задержался там на несколько дней — пил, то ли празднуя своё «освобождение», то ли заливая горе. В какой-то из вечеров, сильно пьяный, он полез в драку с местными мужиками в корчме. Кто-то выхватил нож, и Тихон, не успев даже защититься, упал, пронзённый в бок. Нашли его наутро в подворотне — с открытыми глазами, с замершей на губах полуулыбкой. Или это просто гримаса смерти, уже никто не разберёт.

Люди, узнавшие его, сообщили воеводе. Воевода, сверив приметы, отправил весть в Спасово. Скордяй, немедля, переслал её Гордею.

Гордей стоял у раскрытого окна, глядя на багровый закат, который медленно угасал за горизонтом, и странное, тягучее чувство охватило его. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал радости. Только пустоту — как будто что-то важное, что он должен был сделать сам, ушло из его рук навсегда. Будто он готовился к долгожданной битве, точил меч, продумывал каждый удар, а когда пришёл на поле — противника уже не было. И эта ненаступившая схватка оставила в душе зияющую рану.

— Глупая смерть, — сказал он вслух, пряча свиток за пазуху. Голос его прозвучал глухо, будто он говорил не с гонцом, а с самим собой.

Гонец, переводивший дух на одной из лавок в челобитной, поднял голову:

— Так что прикажете, князь? Вертаться?

— Вертайся, — ответил Гордей, не оборачиваясь. — Скажи Скордяю: я всё понял. Пусть не ждёт ответа.

Гонец поклонился, вышел, и вскоре за окном послышался удаляющийся топот копыт. А Гордей остался один. Он снова повернулся к окну, но солнце уже скрылось из виду, оставив лишь багряную полосу на горизонте, которая медленно таяла, уступая место сумеркам.