Книга Знамя – единственному, страница 21 – Роудж

Месяц Зарам, 529 г.п. Коадая, Диаман

Фейах’раад’ха’арн. Новое имя казалось чужой кожей — жесткой, неудобной, непонятной. Она еще не знала, не чувствовала, что значит быть Фейах’раад’ха’арн. Сиянием над пустотой. Но она пробовала, и Фейрадхаан облекалась тонкой темной кожей и черненой сталью. Для Фейрадхаан не годились тонкие кольца и многослойные цепочки Яшамайн, и они расплавились в очаге вместе с рассыпавшимся пеплом ковром волос. Когда-то давно, еще до Яшамайн, они вились густыми темными кольцами. Потом — отливали глубоким бронзовым звоном. Теперь же прямая чернота пахла застывшей ртутью. Сталь на плечах Фейрадхаан еще казалась слишком тяжелой, и она вся чувствовала себя лишь застывшим множеством осколков.

— Кэль — это Кэль, — голос ворвался в сознание колкой метелью. Фейрадхаан моргнула, отвлекаясь от выверенного танца черно-белой мозаики, застывающей каскадом пряжек, ремней и четко выверенными складками плаща. Голос затих, но будто все еще звучал — цеплял колкими искорками, тянул на себя, требуя внимания. Ответа.Призрачные паутинки на такт обернулись острыми коготками, ударили в блеснувшие зеркалом мозаики. Я слышу.Ощущение ожидания не исчезло.

— Ты хочешь говорить — говори, — коготки рассыпались паутинками, застыли рябью на черной зеркальной поверхности, чутко ловя поднимающиеся из глубины образы. Вокруг мерно ворочались тяжи черно-белой мозаики, едва слышно звеня в такт далекому эху. Они оба вслушивались в него, и напряжение застывало стальной кромкой, рассыпалась колкими искрами паутин и зеркального крошева. Тихо.

Молчание тянулось и тянулось, будто все слова и мысли застыли-зависли в серо-зеленых путах, насквозь пропитавших маленькое гарнизонное помещение. Словно их хозяин и не выходил за порог.Фейрадхаан бездумно потянулась вдаль, но тут же оборвала себя, лишь смазано отметив: далеко. Нити свернулись в клубок, стянулись тугими лепестками-крыльями, но их все равно было много — непривычно много, так что она и не замечала, как паутинки рассыпались, смешивались с серо-зеленым и черно-белым, вплетались в пол и стены. Несколько тактов — и они уже повсюду, жадные, жгучие, любопытные.

— Ты не спокоен. — Под чутким касанием паутинок из черной зеркальной глади поднималась рябь. Трещина в контроле. Желанная червоточинка в чужой броне, в которую до отказа можно запустить когти, проникнуть, вывернуть наизнанку и впиться в трепещущее живое сердце.Но воспоминания еще слишком свежи — слишком близко и ощутимо дыхание зеркальной громады, рвущей на части и расцветающей черными розетками в крови, а кожа помнит касание хищных прядей чужой иссушающей силы. Ключ к которой был ближе, чем расстояние такта.

Кацат не ответил, но пространство вокруг шло дрожащей рябью, сворачивалось и менялось, будто протягивало сквозь себя что-то из невыносимой дали. Фейрадхаан распахнула глаза, прищурилась, мигая то одной, то другой парой век, долго рассматривала древние поля серебряных и золотых клеток. Ло’дас.

— Только фигурки не все, — под ладонью Кацата на изрезанной трещинами доске одна за другой возникли девятнадцать фигурок. Фейрадхаан коснулась одной из них, впитывая текстуру незнакомого материала: гладкий и теплый, отдающей едва ощутимой пульсацией в пальцы, он не походил ни на камень, ни на живую кость, ни на мертвые материалы старых уровней Облачного Форта. Фейрадхаан смутно ощущала: она видела нечто подобное, однажды, когда коснулась стен Краэтт — Башни-Двери и Башни-Ключа, что была старше, чем Исайн’Чол и Завеса, страше всего, что можно было вообразать.