Книга Искупление сына Одина, страница 150 – Mythic Coder

Слова застряли, потому что тело ответило первым: пустотой под рёбрами, слабостью в коленях, тяжестью в голове. Он открыл рот, но вместо речи вышел кашель, и на миг в глазах снова поплыло.

Ингрид не отступила.

— Ни один человек не вытянет из смерти весь мир, — сказала она, и в этом не было обвинения. Только отчаянное желание, чтобы он наконец услышал то, что сам отгонял, как дым от лица. — Даже если ты был богом.

Тор опустил взгляд на её пальцы на своём запястье. Эти пальцы дрожали — не от страха, от усталости, которую она не показывала никому, кроме него.

— Помнишь, у воды? — продолжила Ингрид тише. — Ты сказал мне про право на одну просьбу. Единственную.

Он молчал. Снаружи снова ударили в дверь, и дом вздрогнул, как живой. Где-то наверху треснула балка, кто-то вскрикнул, и тут же этот крик утонул в гуле.

— Скажи, — спросила Ингрид, глядя прямо в него, — не ради этого ли она была тебе дана? Не пришёл ли тот миг?

Тор хотел возразить, упрямо, как всегда, хотел сказать, что ещё выдержит, что ещё не всё потеряно, что просьба — это последняя дверь, которую нельзя распахнуть раньше времени. Но он снова увидел лица вдоль стен, увидел детей за лавками, услышал сухой кашель старика и понял, что время не стоит, пока он спорит с собой.

Ингрид слегка отпустила хватку, но не убрала руку.

— Я не могу сделать этот выбор за тебя, — сказала она. — И никто тут не может. Они смотрят на тебя снизу и ждут чуда, потому что иначе им страшно. Но они не знают Асгарда. Не знают цены таких слов.

Она наклонилась ближе, чтобы её голос не потерялся в дыму.

— Если кто и решит, ради кого ты отдашь этот дар, то ты сам. Не их страх. Не их крик. Ты.

Тор закрыл глаза на миг. Внутри него поднялось не пламя, а холодная ясность, тяжёлая, как камень. Он услышал своё дыхание — рваное, живое — и в этом дыхании уже звучало то, чего он боялся: приближение последнего слова, которое надо будет сказать не людям, а небу.

Тор толкнул тяжёлую дверь и вышел наружу, будто вырвался из горла зверя. Холодный воздух ударил в лицо и сразу же смешался с гарью и кровью, с запахом мокрого дерева и горящих шкур. Дым висел над двором низко, полз по земле, и вечернее небо было затянуто им так, что звёзды пробивались тускло, словно их просыпали между слоями копоти.

Крики и звон железа вокруг стали глухими, как будто он слышал их из-под воды. Где-то слева рявкнули, где-то завизжал факел, упав в снег, где-то стукнул щит о щит, но всё это отступило, оставив в нём странную пустую тишину, в которой мог поместиться только один разговор.

Он прошёл несколько шагов от длинного дома, пока жар от стен не перестал жечь спину. Под ногами хлюпала грязная каша, в ней хрустели обломки дерева и что-то мягкое, чего он не хотел узнавать на ощупь. В воздухе кружились искры, и одна села на его рукав, прожгла ткань маленькой дырой; Тор стряхнул её, не глядя, словно это была мелочь рядом с тем, что горело внутри.

Перед домом был небольшой пригорок, каменистый, из тех, на которые дети летом лазят за сухими ветками. Тор поднялся на него, тяжело, будто поднимался не ногами, а всей судьбой. Отсюда было видно всё сразу: фьорд с чужими кораблями, чёрные силуэты драккаров, что стояли у берега, улицы между домами, заваленные телами и щепой, дымные тропы, по которым ещё дрались и отступали. Хассвик сжался до одного сердца — до длинного дома — и это сердце уже чадило, как рана.