Книга Искупление сына Одина, страница 36 – Mythic Coder

— У деревни теперь есть человек, чьи руки могут затягивать раны быстрее, чем их успеет залить кровью, — сказала вёльва, глядя прямо на Сигмунда. — В походе такая сила нужнее, чем дома. Здесь раны терпят, там от них падают за борт.

Сигмунд чуть прищурился. Он не любил, когда ему указывали, но слова Астрид всегда взвешивал. Каждый живой воин после битвы значил больше, чем два мёртвых героя в песнях — это он знал лучше многих. Один спасённый щит мог закрыть от стрелы ещё чью-то грудь.

Торстейн шагнул вперёд, не скрывая раздражения.

— Нельзя доверять жизнь дружины тому, кто сам еле держится на ногах после тренировок, — резко бросил он. — Если целитель свалится первым, какая от него польза на борту?

Несколько мужчин одобрительно кивнули: мысль была понятной. Другие молчали, переводя взгляд с Торстейна на Тора, на Сигмунда, на вёльву.

Тор почувствовал, как к горлу поднимается жар. Он поднял взгляд, заставив себя говорить ровно, без бравады:

— Если моя сила даст хотя бы одному из вас вернуться домой, — сказал он, — чтобы сесть за свой стол и увидеть своих женщин и детей… я готов падать от усталости после каждого исцеления. Хоть на палубу, хоть в грязь под ноги.

Ветер утих на миг, или ему так показалось. Слова повисли над тингом, тяжёлые, простые. Он говорил не о славе, не о песнях, а о том, что было понятно каждому: вернуться живым к тем, кто ждёт.

В глазах некоторых мужчин мелькнуло что-то похожее на уважение. Рыбак, у которого сын только подрос до меча, сжал губы и кивнул самому себе. Старик с седой бородой перевёл взгляд на Сигмунда: мол, в этих словах есть смысл. Даже Торстейн, будто споткнувшись, замолчал на полслова, только челюсть у него дёрнулась.

Сигмунд медленно провёл взглядом по лицам — сына, вёльвы, Тора, остальных. Он видел, как на их плечах уже лежит невысказанное ожидание: если в походе будет человек, способный вытащить из лап смерти хоть одного, шанс вернуться домом вырастет не только для него самого. И это был аргумент, который в Хассвике понимали даже те, кто громче всех кричал о славе и серебре.

После слов Тора и Астрид над холмом повисла тяжёлая пауза. Ветер шевелил края плащей, хлопал по щитам, но никто не торопился заговорить. Все ждали одного голоса. Сигмунд стоял в центре круга, глядя то на море, то на людей, словно взвешивая на невидимых весах и серебро за чужими стенами, и имена тех, кого могло унести волной.

Наконец он выпрямился и заговорил, не повышая голоса:

— Тор пойдёт в поход с остальными.

Шорох прошёл по кругу, кто-то коротко выдохнул, но ярл поднял ладонь, не давая перебить.

— Но без права отказываться от самой грязной работы, — продолжил он. — На корабле и в лагере. Будешь тянуть вёсла, чистить палубу, таскать воду, делать всё, что скажут. И ещё — лечить раны там, где другие падут.

Он бросил короткий взгляд на Тора, тяжёлый, испытующий.

— Если выдержишь море, холод и удары, — сказал Сигмунд, — тогда сможешь называться воином Хассвика, а не только целителем, которого нам выкинуло на берег. Если нет — вернёшься к корыту и дровам. И никто больше не станет слушать твоих слов о битве.

В этих фразах не было ни угрозы, ни особой благодати. Только рубеж, черта, за которой либо признают, либо спишут в расход, как треснувшее весло. Мужчины вокруг закивали: решение было понятным и жёстким.