Книга Искупление сына Одина, страница 37 – Mythic Coder

У Тора внутри всё на миг провалилось, а потом ударило вверх. Сердце бухнуло в грудь сильнее, чем тогда, когда ледяное море впервые сомкнулось над головой. До этого его жизнь здесь казалась растянутым наказанием — бесконечной верёвкой из дров, хлева и тренировок. Теперь она становилась испытанием с реальной ставкой: либо он выстоит и получит право стоять в строю, либо навсегда останется «мальчишкой с берега», которому позволили потрогать оружие из жалости.

Тинг закончился, люди стали расходиться по склону, спускаясь к деревне. Тор долго не шел за ними. Вечером он стоял на берегу, у самого края, где вода лениво лизала камни. Фьорд был тёмным, тяжёлым, где-то в глубине плескалась рыба, мерцали редкие огни на другом берегу.

Раньше море для него было дорогой к грому и песням, фоном к подвигам асов. Теперь оно тянуло иначе — как путь, на котором решится не судьба богов, а его собственное, смертное «может» или «не сможет».

Он смотрел на чёрную воду и впервые чувствовал зов не как бог к буре, а как человек к своему ещё не написанному пути, за который отвечать придётся не отцу в Асгарде, а тем, чьи лица будут рядом с ним на палубе драккара.

В следующие дни причал Хассвика превратился в гудящий муравейник. Мужчины ходили по доскам, как по натянутому канату: одни проверяли борта, простукивая каждую доску кулаком, другие забивали клинья в подозрительные щели, третьи размазывали тёмную, пахнущую дымом и смолой массу по швам, чтобы море не нашло себе ни одной трещины. Драккар постепенно приобретал вид живого существа, готового рвануться в сторону горизонта.

Щиты снимали со стен, подновляли, меняли местами. Потрескавшиеся и покорёженные отправляли к стене, на починку или на дрова, крепкие — вешали вдоль борта, один к одному, словно чешую на спине морского зверя. Краски кое-где обновляли, рисуя заново стёршиеся знаки родов, волчьи головы и руны защиты. Щитовой пояс драккара должен был отпугивать стрелы и вселять страх одним видом, ещё до первого крика.

Кладовщики таскали на борт тяжёлые бочки с водой, гулко перекатывающиеся по настилу, мешки с сушёной рыбой, с ячменём, пару мешков с луком и сушёными травами. В отдельную сторону грузили бочонки пива и немного более крепкого напитка — не для веселья, а чтобы согреваться в самые тяжёлые ночи, когда ветер будет бить в парус, а кости в теле стынут до звона.

Тор вместе с другими юношами тянул верёвки, поднимал тяжести, перетаскивал связки копий, шлемы, мешки с ремнями. Ему поручили натирать оружие жиром, чтобы солёный воздух не взялся чёрной коркой ржавчины. Он сидел на настиле, сжимая в руках мечи и топоры, втирая тёплый жир в сталь, чувствуя знакомый холод металла в пальцах. Каждый раз, когда его ладонь ложилась на рукоять — гладкую, обмотанную кожей, — в груди отзывалась память о Мьёльнире: о тяжести, о гуле молнии, бегущей по древку.

Теперь эта память уже не рвала в стороны. Она жгла, как старый шрам, и только добавляла злой решимости. Если бог, державший молот грома, теперь натирает железо для других и тянет верёвки, значит, он либо сломается, либо станет тем, кто не уступит море ни шагу. Тор сжимал рукояти чуть крепче, чем требовалось, и чувствовал, как к его смертным пальцам понемногу возвращается уверенность, когда-то принадлежавшая только руке бога.