Книга Искупление сына Одина, страница 40 – Mythic Coder

Когда ветер усилился, парус наконец подняли, и драккар пошёл легче, поскрипывая, но уже не так тяжело вжимаясь в воду. Часть гребцов получила передышку и смогла отложить вёсла, вытянуть затёкшие ноги, прислониться спиной к борту. Тор, едва почувствовав, как руки перестали тянуть дерево, опустился на скамью рядом с Ингрид. Она сидела, опершись плечом о щит, и привычным жестом проверяла ремни, потом провела пальцами по рукояти меча, убеждаясь, что кожа не размокла от брызг.

— Ну как тебе море, бог грома? — спросила она, не глядя сразу, но в голосе звякнула лёгкая издёвка. — Всё ещё поёт, как в песнях скальдов?

Её глаза всё же скользнули по его лицу внимательным, цепким взглядом, отмечая бледность, солёные разводы на щеках, дрожь в пальцах. Тор провёл языком по пересохшим губам и честно выдохнул:

— В человеческом теле оно намного холоднее и тяжелее, чем я думал.

В этих словах не было ни бахвальства, ни попытки приукрасить себя. Только простое признание того, что море не похоже на те страстные строки, которыми его украшали скальды в Асгарде. Ингрид хмыкнула, уголок губ чуть приподнялся.

— Привыкнешь, — сказала она. — Или сойдёшь с борта. Море плохо терпит тех, кто в нём сомневается.

Тор хотел ответить, но рядом опустился Торстейн, присев на свободный край скамьи. Он оглядел обоих, потом перевёл взгляд на пашущий волны нос драккара.

— Если он выдержит хотя бы первый шторм, — негромко бросил он, явно имея в виду Тора, — тогда можно будет говорить о нём как о воине, а не о подарке богов, который случайно не утонул.

Слова были жёсткими, но без яда, скорее, как тест, озвученный вслух. Тор не отвёл взгляда.

— Я не подарок, — ответил он. — Если море решит утопить меня сейчас, песни обо мне всё равно не сложат. Так что мне выгоднее выжить.

Торстейн усмехнулся краем рта, Ингрид тихо фыркнула, но промолчала. Между ними, над скрипом досок и свистом ветра, проскочило что-то вроде негласного договора: этот поход станет проверкой для каждого из них. Для чужака, для щитоноски, для сына ярла. А море, серое и холодное, судит одинаково — и богов в человеческой шкуре, и тех, кто родился под крышей длинного дома.

К ночи небо заволокло тяжёлыми, набухшими тучами, и горизонт превратился в тонкую тёмную линию, едва отличимую от воды. Мир сузился до драккара, полоски палубы под ногами и чёрной, шепчущей глубины вокруг. Ветер стал ровнее, холоднее, тянул парус, как чужая рука, уверенно ведя корабль вперёд.

На борту зажгли один-единственный фонарь, спрятанный под кожаным козырьком от порывов ветра. Его слабый, желтоватый свет выхватывал из темноты только ближние лица, блеск мокрой стали, узелки на верёвках. Всё остальное растворялось в ночи, где вода и небо были одним холодным чёрным телом.

Старый моряк, седой Бьёрн, устроился ближе к мачте, подтянув к себе плащ, и, как водится, начал рассказывать юнцам истории о дальних берегах. Его голос был хриплым, но уверенным, как скрип старого борта. Он рассказывал о монастырях, где колокола звенят так тяжело и часто, что напоминают цепи на шее раба; о городах, где стены поднимаются так высоко, что закрывают половину неба, и солнце там видят меньше, чем дождь. О рынках, где пахнет не рыбой и дымом, а пряностями и вином, от которого кружится голова сильнее, чем от северного ветра.