Книга Искупление сына Одина, страница 65 – Mythic Coder

Тор смотрел ей вслед и чувствовал, как эти слова ложатся в него тяжёлым камнем. Благодарность и горечь, сложенные вместе, не отменяли ни смерти Кнута, ни его собственного провала, но впервые кто-то увидел в его даре не только странность и опаску, а тонкую, упрямую ниточку между людьми и богами. И от этого было ещё больнее: потому что теперь он знал, что каждую жизнь, которую не сумеет удержать, будут видеть не только он и море, но и такие вот матери, для которых эта ниточка — последнее, за что можно ухватиться в мире, где сыновей встречают у костров реже, чем провожают к ним.

В ту ночь Тор снова увидел во сне Асгард, но он казался каким-то далёким и размытым, словно на него смотрели через дым пожара, поднимающийся от сожжённой деревни. Залы Вальгаллы стояли на своём месте, высокие, сверкающие, щиты на стенах горели блеском отполированной стали, факелы лизали балки ровным золотым светом. Скальды пели — голоса их лились привычной рекой, вспоминая битвы, имена павших героев, грохот молний над полем. Ни в одной из этих песен не было ни слова ни о Кнуте, ни о монахе с деревяным крестом, ни о женщинах, стоящих связанными верёвками на дворе Хассвика.

Тор попытался пробиться через толпу пирующих, чтобы добраться до Одина. Воины смеялись, стучали кубками, кто-то хлопал его по плечу, кто-то толкал в бок, но лица их были смазаны, как рисунки на мокром дереве. Каждый шаг давался тяжело, словно воздух стал вязким, как густой мёд. Ноги тонули в невидимой тягучей массе, и чем дальше он шёл, тем сильнее понимал: это не просто сон, это расстояние между тем, кем он был, и тем, кем стал.

Когда он наконец увидел отца, тот стоял у края Радуги, опираясь на копьё и глядя вниз, туда, где внизу, в ночной тьме, крохотными огоньками мерцали человеческие костры. Одни были ярче, другие почти гасли, но их было так много, что вся земля снизу казалась усыпанной красными искрами. Тор понял, что среди этих огней — и костёр с лодкой Кнута, и пылающая деревня у чужого берега, и десятки других, о которых он ничего не знает.

Он хотел крикнуть, что видит цену их игр. Хотел сказать: «Смотри, вот что стоит один удачный набег, вот чем платят за славу, которой вы кормите скальдов». Но голос не слушался. Горло было сухим, слова расползались в тумане, превращаясь в бессмысленный шёпот, как дым, что поднимается от жертвенника и растворяется в небе, не долетев до богов. Он чувствовал, как рот открывается, как грудь рвётся от не выговоренного, но звук так и не рождался.

Один повернулся к нему лишь на мгновение. Лицо его было неизменным — то самое, которое Тор помнил с детства: седой плащ, тень шлема, один-единственный глаз, в котором не было ни злорадства, ни мягкости. В этом взгляде стоял только немой, тяжёлый вопрос: понял ли он хоть часть того, ради чего его бросили вниз. Понял ли, что гром и слава — лишь половина правды, а другая половина живёт в угле, в крике, в пустых местах за столом.

Тор хотел ответить, но Радуга под ногами задрожала, огни внизу размылись, Асгард отступил ещё дальше, будто его оттолкнули от него самого. Он проснулся в своём углу длинного дома, с дымом в лёгких и тяжестью в груди, и долго лежал, глядя в темноту, не будучи уверенным, что этот сон был наказанием, уроком или всего лишь отражением того, что он уже и так начал понимать без подсказывающих взглядов богов.