Книга Искупление сына Одина, страница 98 – Mythic Coder

В голове по кругу ходили слова Торстейна, как волны, которые раз за разом бьются о тот же камень. К ним примешивались крики людей за морем — монастырский звон, заглушённый плачем, — и хрип тех, кому он не успел приложить ладони к ранам. Лица сжигались в памяти: женщина с обугленными руками, мальчишка на льду, Кнут, лежащий под камнями. Все они тянулись к нему своими нитями — одни из прошлого, другие из того, что ещё не случилось.

Он думал о том, имеет ли право бог, наказанный за свою гордость, позволить себе человеческую любовь, когда вокруг слишком много крови и будущей войны. Не станет ли это очередной его ошибкой — не громкой, как удар молота по камню, а тихой, как шаг, который делает пропасть ближе.

Где-то в доме скрипнула балка. Звук был тонкий, протяжный, как будто дерево усмехнулось во сне. Тору на миг показалось, что это не ветер давит на крышу, а тихий смешок богов, наблюдающих сверху за его метаниями между долгом и сердцем. Смешок тех, кто сидит в тёплых чертогах, пьёт мёд и слушает, как внизу ломаются чьи-то жизни, словно сухие ветки.

В этом смешке он не услышал злобы. Но и поддержки — тоже. Не было ни ясного знака, ни шёпота, который сказал бы: «Иди сюда» или «Держись подальше». Только знакомое, почти равнодушное любопытство тех, для кого судьба одного смертного, даже с божественной искрой под кожей, — всего лишь ещё одна история для длинной ночи в Асгарде.

Тор сжал пальцы в кулак поверх меха, чувствуя, как под кожей ворочается глухой гром.  Если боги смеются, то отвечать за его выбор всё равно придётся не им. Не Одину, не тем, кто сидит на Радуге. Ответ держать перед теми, кто сейчас спит вокруг: перед Лив, которая завтра снова побежит по снегу; перед Ингрид, чьи плечи знают тяжесть щита не хуже, чем его собственные; перед Торстейном, с которым он делит не только строй, но и вину; перед женщиной, что кивнула ему у хлева, прижимая сына к груди.

Он вдруг ясно понял, что единственными, кто может дать ему ответ, остаются не боги, а те самые смертные, ради которых ему теперь предстояло жить и выбирать. Их страх, их надежды, их смех у очага и их кровь на снегу — вот его весы. И если однажды придётся поднимать голос к Асгарду, просить о своём единственном даре, он будет думать не о том, как впишут его имя в песни, а о том, чьи дыхания ещё можно сохранить под этим низким, тяжёлым небом.

Зима, казалось, должна была прижать людей к земле, заставить думать только о дровах, еде и целых крышах. Но вместе с морозом в Хассвике поднялось другое — шёпот старой вражды, которую снег лишь прикрыл, но не задушил.

Род Лейфа и род Олафа давно смотрели друг на друга через плечо. Когда-то спорили из-за полосы земли у ручья: чей скот имеет право пить первым. Потом был долг по серебру — одни клялись, что вернули, другие твердили, что не получали. С тех пор на пирах сидели раздельно, на тинге говорили сухо, без лишнего слова, и каждый помнил, как другой когда-то не протянул руку.

Пока работы было много, языки держали за зубами. Дрова сами себя не колют, рыба сама не сушится. Но новости о сожжённой усадьбе, о стычке у брода, о людях Эрлинда, ходящих по их снегу, сделали всех нервными, как собаки, чующие волков.

В один из дней в длинный дом ворвался один из сыновей Лейфа — Эйрик, щека в синяках, губа рассечена, кровь на подбородке уже схватилась коркой. Он громко хлопнул дверью, так что огонь в очаге вздрогнул.