Книга Сколько волка ни корми, страница 107 – Карина Володина

Вран теряется. Косится на Баю – и с тем же замешательством она на него смотрит.

А потом Вран догадывается.

— Подкупить меня пытаетесь, хозяйка? – негромко он спрашивает. – Мысли мои другим хотите занять, речи мои в радостное русло повернуть? Хороший ход, да только не могу я радоваться, когда…

Подходит к нему резко Лесьяра – и так же резко в скулы его пальцами впивается, насильно голову его от Баи отворачивая.

— Говори, да не заговаривайся, Вран из Сухолесья, – говорит она, и льдом сухим каждое слово её слух Вранов царапает, и такими же осколками льда острого глаза её насквозь Врана прошивают. – Оказываю я тебе услугу великую, дань уважения брату мужа моего отдаю – а ты продолжаешь против ветра плевать. Если услышу я от тебя ещё хоть одно слово перечащее, если хоть миг лишний ты у меня ещё отнимешь, тут же я решение своё изменю. Может, именно этого ты добиваешься? Может, не нужно тебе всё то, о чём ты мечтал с рождения самого?

Сводит у Врана челюсть от хватки её крепкой. Кажется, ещё немного, и сплющится кость, и проломит Лесьяра попросту лицо его. Никогда Вран Лесьяру такой не видел.

И побыстрее бы развидеть.

— Нет, – хрипит он, с трудом губы разжимая. – Нужно.

— Вот и молодец, – кивает Лесьяра, пальцы размыкая. – Бая, Самбор, Зима. За границу. Бая, мне что, дважды повторять?

— Нет, – отвечает Бая. Легонько плечо Врана сжимает, даже взгляд ему прощальный не подарив, – и отходит.

Смотрит Вран на спину Баину, на спины Самбора и Зимы, вмиг на холме развернувшихся, – и саднят у него скулы, и саднит в груди у него бессилие.

И никакого ликования от «обещания нового и нерушимого» он не чувствует.

— Ой, уронила я свой гребешок! – причитает русалка. – В пучину тёмную, мутную уронила – ой, как же буду я волосы свои расчёсывать, как покажусь юношам стройным, румяным да красивым? Ой, всё глубже и глубже мой гребень уходит, скоро самого дна достигнет да там навеки и заляжет! Ой, что же делать мне, что же делать…

— Ой, и я гребешок свой уронила! – подхватывает вторая русалка. – Ещё глубже мой гребешок упал, ещё быстрее он ко дну приближается! Не успела я сегодня причесаться даже – уж скоро комками мои волосы собьются, колтунами неряшливыми по спине свисать будут! Ой, что же делать мне, что же…

Прищуривается первая русалка.

— Ничего ты не роняла!

— Да только что у тебя на глазах уронила, – отмахивается от неё вторая. – У тебя на глазах уронила, с моих глаз он пропал – а я-то и плавать не умею, а я-то и нырнуть за ним даже не могу, навсегда я уродиной нечёсаной останусь, если только не поможет мне кто-нибудь…

— Мне сначала помощь нужна, – говорит первая русалка угрожающе. – Я первая гребешок уронила!

— А у меня он дальше упал!

— Не может он у тебя дальше упасть, если в одну воду с моим он уронен!

— А он тяжелее, – находится вторая русалка. – Камнем на дно вмиг провалился, уж не знаю, где листок твой берёзовый болтается, которым ты в космах своих ковыряешься – мой-то гребешок ладный, мой-то гребешок…

— За моим гребешком он нырнёт!

— Нет, за моим!

— Нет, за мои-и-им!

Быстро причитания русалочьи в визги разъярённые переходят – забывают русалки о Вране, о гребешках своих, которые ни разу они при нём в руках не держали, друг другу в волосы вцепляются – и с верещанием отвратительным в болото по пояс проваливаются, пытаясь притопить одна другую.