Онлайн книга «Сколько волка ни корми»
|
Вран тяжело вздыхает. — Помоги мне, милый! – булькает первая русалка, на мгновение показываясь из-под мутной воды – и тут же её вторая обратно погружает. – Тьфу! Дура! Своё придумай, а не чужое воруй! Дура, дура, дура! Утопит она меня, милый! Вместе с гребешком костьми в иле вязком осяду! — Да мелковато тут что-то, – лениво Вран ей отвечает. – Как будто руками ты до ила можешь достать. Ты пошарь вокруг, милая. Сама ты свой гребешок найдёшь. — Видишь? – торжествующе первая русалка сипит. – Со мной он говорит! Мне он помогает! Своего себе найди, а к моему не лезь! Ох, не вижу я ничего совсем, милый, водица здесь непроглядная, водица здесь… — Ночь уже на лес опустилась! – перебивает её вторая русалка. – Я уж тоже ничего не вижу, милый, уж и башмаки свои в трясине потеряла, уж сама скоро в ней потеряюсь! Если не глубоко тут тебе, может, сам посмотришь? Помоги мне, а я тебе потом помогу! — Тут права ты, – говорит Вран. – Ночь уже, а ночью бесполезно по болотам прыгать. Ты завтра утром вещи свои поищи, как светло станет. — Дура! – возмущённо первая русалка повторяет, сверху на вторую наваливаясь и уже её под воду окуная. – Ты что ему городишь? Ты зачем ему напомнила, что темно уже? Забыл он про эту темноту, за мной готов был идти – мне он верит, а не тебе! Ты не слушай её, милый – ты меня… — Сама дура! — Отцепись от меня! — Сама отцепись! Смотрит Вран ещё немного на битву эту, слишком равную, чтобы победил в ней кто-то, а потом отворачивается. И так – каждый день. Вечер. Ночь. Утро. Сутки сутками сменяются, а больше и ничего. Быстро люты на болота свои перебрались – одним днём управились. Дрогнул холм в последний раз перед глазами Врана – да в воздухе растворился, и только Чомор уже знает, когда он в следующий раз на том же месте появится. Может, через несколько лет – а может, никогда. Не видел Вран, как с Солном прощались, как к предкам его провожали, не видел, как на месте новом обустраивались. Дошёл он до места этого в конце толпы длинной, рядом со стариками, еле плетущимися, хотели было Врану в руки мешок какой-то сунуть, да передумали, хотя так нагружены большинство лютов этими мешками были, словно дома они в них свои по частям запихнули – впрочем, может, так оно и было, откуда Врану знать? Врану никто и ничего не объяснял. Бая впереди, рядом с Лесьярой и родственниками своими шла, не дали Бае и на стоянке к Врану подойти: как только новый холм уже в дальней части болота образовался, стройным рядом все люты через него прошли – и поминай как звали. Точно таким же холм этот был, как и предыдущий. Точно так же сыростью и теплом здесь пахло, точно так же в первую ночь Врану на уши ночница присела. Точно так же сторожевых на его вершине расставили, точно так же в утро первое мимо Врана дюжина лютов взрослых прошла, даже не взглянув на него. Только больше не было в холме этом Солна, с рассвета до заката Врана корой с загогулинами своей мучившего. Только больше не нужно было Врану с огарком свечным над берестой сидеть, чтобы новым утром за выученное перед Солном отчитываться. И наступили для Врана дни безделья вынужденного. Пропала вновь куда-то Бая, не пересекался Вран и с друзьями названными – даже на холм их не ставили, другие люты молодые на нём стояли, Врана даже беглым взглядом не удостаивающие. Спал Вран в основном. Днём теперь спал, чтобы встреч с ночницей избежать; попить да побриться к ручью ближайшему ходил, там же и ягоды с кустов срывал – а в деревню больше не совался, даже в ночь самую тёмную, беззвёздную, безлунную. Все ночи свои Вран прямо здесь, у холма, коротал, в обществе нечисток болотных. И перетекала ночь в день, а день – в ночь. И думал Вран отстранённо, равнодушно: ну, похоже, вот и всё. Самую лучшую шутку свою Лесьяра придумала: просто вид делать, что не существует его. Самой к нему не выходить, Баю к нему не пускать, никого к нему не пускать. Жди, живи, сиди. И так до бесконечности, пока не надоест тебе. |