Книга Вершитель хаоса, страница 195 – Марина Адлер

Хаос идёт впереди. Он двигается быстро, но не так, как раньше. Обычно в его походке есть ленивое превосходство, издевательская лёгкость, будто весь мир — сцена, а он единственный знает, где спрятаны люки. Сейчас же его плечи чуть напряжены. Пальцы то сжимаются, то разжимаются у бедра. Он смотрит на двери слишком пристально.

Он выбирает. Я понимаю это не сразу. Мы проходим одну дверь, вторую, третью. Хаос не касается ручек, но склоняет голову, будто прислушивается. Иногда задерживается на мгновение, и его губы едва заметно шевелятся — не то считает, не то беззвучно ругается.

— Эта? — спрашиваю я, когда он останавливается перед высокой синей дверью с золотой замочной скважиной.

— Если ты мечтаешь провести остаток жизни в качестве чьего-то отражения, то да, прекрасный выбор.

Он даже улыбается. Я пытаюсь улыбнуться в ответ, но губы не слушаются. Они сухие, и я облизываю их, чувствуя привкус пыли. Хаос идёт дальше.

— А эта?

— Там дождь из зубов.

Я моргаю.

— Из чьих?

— Поверь, когда они падают с неба, происхождение перестаёт быть главным вопросом, — он бросает это через плечо так буднично, что у меня по коже бегут мурашки. Я прижимаю ладонь к перилам, и металл под пальцами оказывается тёплым, словно оживает, пульсирует.

Мы снова идём наверх. Вечер сгущается не за окнами — окон здесь нет, — а прямо в коридорах. Золотой свет бра становится гуще, темнее, будто в пламя подливают чернила. Тени у дверей удлиняются. Они тянутся к нашим ногам, как тонкие пальцы. Хаос останавливается у красной двери, покрытой резьбой в виде цветов. Красивой. Слишком красивой. Он смотрит на неё дольше, чем на остальные. Я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

— Все они очень опасны? — спрашиваю я тихо.

Он не отвечает. Только поворачивает голову, и в его глазах на миг отражается огонь бра — неровный, рваный, почти красный по краям.

— Идём.

— Хаос

— Я сказал, идём, Элис. — В его голосе нет привычной насмешки. И именно это пугает сильнее всего.

Послушно делаю шаг за ним, потом второй. Край моей истерзанной юбки цепляется за шершавую деревянную ступень. Я едва не спотыкаюсь, хватаюсь за перила, и металл под моей ладонью вдруг мелко дрожит. Как грудь животного, которое пытается сдержать рычание. Бра на стене мигают. Один раз, другой. Я замираю. Свет моргает, и коридор на миг проваливается в почти кромешную темноту. Моё сердце ударяется о грудину так сильно, что чувствую пульс в горле.

— Это нормально? — спрашиваю я.

Хаос не оборачивается. Он ускоряет шаг.

— Нет.

Одно короткое слово. И от него холодеют пальцы. Я заставляю себя идти быстрее, но ноги кажутся чужими. Лестница поднимается, изгибается, снова поднимается. Воздух становится плотнее. Я слышу собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. Слышу, как шуршит ткань, как скрипят доски, как где-то далеко, под нами, дом издаёт низкий протяжный звук.

Будто стонет. Я не выдерживаю и выглядываю за перила. Вниз смотреть нельзя — я уже знаю. Там слишком много этажей, слишком много спиралей, слишком легко представить, как падаешь и падаешь, пока не забываешь, что значит гравитация. Поэтому я смотрю вверх.

И замираю.

Там, высоко над нами, в колодце лестницы, виднеется светлеющий проём. Не окно. Не дверь. Что-то вроде выхода. Верхние этажи уже не кажутся бесконечными. Их меньше. Намного меньше. До выхода осталось совсем немного. В груди вспыхивает такая резкая надежда, что я почти смеюсь. Воздух будто становится легче. Я выпрямляюсь, сильнее сжимаю перила, и на один миг усталость отступает. Мы почти дошли. Почти.