Книга Загранкомандировка, страница 34 – Дмитрий Штиль

Процесс ассимиляции завершился. Теперь в этом кабинете находился только один цельный оперативник, чей мозг функционировал как единый механизм, использующий опыт двух жизней для решения конкретных тактических задач.

Следующий вечер. Девятнадцать ноль-ноль.

Дверь моего кабинета была заперта на внутренний замок. Окно плотно зашторено тяжелой светомаскировочной тканью. На поверхности рабочего стола была расстелена газета. Праздничный стол формировался исходя из строгих критериев калорийности, безопасности и наличия пайка. Никакого хрусталя, фарфора или избыточной эстетики.

На газетном листе лежала аккуратно нарезанная армейским ножом-стропорезом твердая копченая колбаса из спецраспределителя Военторга. Рядом — вскрытая жестяная банка тихоокеанской сайры в масле, пучок жесткого зеленого лука, предварительно ошпаренного кипятком для дезинфекции, и два подсохших местных хлебца-нан, разломанных руками на ровные доли.

В центре композиции стояла початая бутылка экспортной водки «Столичная» и три стандартных граненых стакана. Алкоголь в условиях загранкомандировки не являлся средством для веселья. Он выполнял функцию химического релаксанта, необходимого для снятия спазма сосудов и сброса накопившегося оперативного напряжения. Дозировка строго контролировалась.

За столом находились трое. Я, Пашков и майор Сизов — аналитик из смежного отдела Представительства, обеспечивавший радиоперехват.

Я молча разлил прозрачную жидкость по стаканам. Ровно на два пальца каждому. Пашков взял стакан.

— С днем рождения, Виктор Сергеевич, — голос офицера спецназа звучал по-деловому. — Без долгих речей. Оперативной удачи. И чтобы блокпосты не спали.

Сизов коротко кивнул, присоединяясь к формулировке. Мы чокнулись. Водка обожгла гортань, провалившись внутрь согревающим комком. Я взял кусок хлеба с колбасой.

Через двадцать минут градус напряжения в кабинете предсказуемо снизился. Разговор плавно перешел с обсуждения сводок на ту единственную тему, которая объединяла весь прикомандированный контингент. Дом.

Ностальгия в нашей среде не имела ничего общего со слезами или печалью. Она выражалась в обсуждении быта.

— Восемьдесят четыре дня до плановой замены, — ровно произнес Сизов, глядя на тлеющий конец сигареты «Охотничьи». — Борт на Ташкент, потом пересадка до Москвы. Жена в письме пишет: резину на «Жигулях» менять надо, корд полез. А где она ее достанет? По фондам на предприятии квота — два колеса в год. Приеду, придется через спекулянтов в Южном порту решать, переплачивать втройне.

Пашков аккуратно стряхнул пепел в пустую жестяную банку из-под консервов.

— У нас в Иркутской области сейчас минус двенадцать. Снег лег плотно. Тайга белая, воздух свежий, — он посмотрел на свои сбитые в недавней рукопашной костяшки пальцев. — А мы тут мелкий песок жрем круглые сутки. В баню бы сейчас. Настоящую, срубовую. Чтобы пар уши сворачивал в трубочку. А потом в сугроб.

— Сугроб — это хорошо, — мечтательно сказал я.

В этот вечер мы много шутили. Разговор тек в русле перечисления простых, земных тем: дефицит автомобильных запчастей, детский садик, школьные оценки детей, холодный зимний воздух.

Для Пашкова и Сизова Афганистан был тяжелой, смертельно опасной, но временной командировкой. Очерченным отрезком жизни, который нужно пережить, выполнить приказ и вернуться к нормальному советскому быту. Их время было линейным и измерялось крестиками в календаре до дня отлета. Моя же командировка не имела сроков ротации. Я просто фиксировал разницу в нашем восприятии времени.