Книга Загранкомандировка, страница 72 – Дмитрий Штиль

Серов полез во внутренний карман пиджака.

— Он идет на поправку. Трещина в черепе срастается, контузия тяжелая, но динамика положительная. Врачи обещают полное восстановление.

Подполковник достал две нераспечатанные пачки «Явы» и положил их на скамейку рядом со мной.

— И он здесь, Виктор. В этом же госпитале. Третий этаж, палата номер триста двенадцать.

Во внутренний двор госпиталя, шурша шинами по влажному асфальту, плавно въехала черная служебная «Волга». Машина остановилась в десяти метрах от нас, двигатель продолжал негромко урчать.

— Поправляйся и не скучай. Пока!

Серов пожал мне руку, повернулся и быстрым шагом направился к автомобилю. Хлопнула тяжелая дверь, «Волга» развернулась и исчезла за кирпичной аркой выезда.

Я остался один на холодной скамейке. Прохладный воздух остужал разгоряченное лицо. На досках лежали две пачки сигарет. Из головы не выходили цифры: третий этаж, палата триста двенадцать.

На следующий день, ровно в десять ноль-ноль, я вышел из своей палаты и направился к лестничному пролету. Предстояло подняться на третий этаж.

Каждый шаг по выщербленным бетонным ступеням отдавался пульсирующей тягой в зашитом боку, но физиология сейчас отошла на второй план. Я шел закрывать долг, который не поддавался списанию по ведомостям Комитета государственной безопасности.

Палата номер триста двенадцать находилась в самом конце крыла. Ее дверь была приоткрыта. Из палаты доносился громкий мужской смех, крепкий армейский мат и характерные, хлесткие шлепки игральных карт по деревянной столешнице.

— Бито, — раздался хрипловатый, уверенный голос. — Давай, раздавай по новой.

Это был голос капитана Пашкова. В нем звучала жизнь. Война осталась там, в афганской пыли, а здесь парни просто радовались тому, что выжили и могут перекинуться в дурака.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

В палате было четверо. Трое сидели на койках, сдвинув тумбочку в центр. Пашков полулежал, опираясь спиной на подушку. На его голове белела плотная, чистая повязка. В руках он держал веер карт. На его лице играла легкая, расслабленная усмешка.

Он поднял взгляд на скрип двери.

Атмосфера в палате сломалась мгновенно. Усмешка стерлась с лица капитана за долю секунды. Его глаза изменились, это был тот самый взгляд отчуждения, который я видел в трясущейся кабине эвакуационного Ми-8.

Остальные бойцы, почувствовав резкий перепад напряжения, замолчали. Смех оборвался. Кто-то опустил карты на стол.

— Нужно поговорить, — ровно произнес я, глядя прямо в глаза командиру «Вымпела». — Наедине.

Пашков смотрел на меня несколько долгих секунд. В его взгляде не было ни страха, ни злобы — только презрение. Затем он с явной, подчеркнутой неохотой бросил свои карты на тумбочку рубашками вверх.

— Парни, я пас, — глухо сказал он. — Перекур.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений головой, спустил ноги с койки. Всунул ступни в больничные тапочки и, не глядя на меня, прошел к выходу. Я отступил, пропуская его, и шагнул следом.

Мы прошли по коридору до комнаты отдыха. Она оказалась пустой. На стенах висели выцветшие плакаты о вреде алкоголизма и правилах гигиены. В углу, на шаткой подставке, работал старый телевизор. На экране трактора бороздили чернозем под бодрый голос диктора — шла передача «Сельский час». Этот монотонный, мирный бубнеж создавал подходящий фон для нашей встречи.