Книга Красный галстук, черный лес, страница 18 – Валерий Шарапов

— То есть у вас еще есть технический? — уточнила Валя.

— Ну что вы! — ответила врач с удивлением и даже с легким возмущением, мол, как можно сравнивать святое, возвышенное с порочным, низменным. — Технический у нас хранится вместе с красками и растворителями на складе средств пропаганды. И ключи только у директора.

— Правильно, — согласилась Валя. — Технический спирт — штука опасная.

Помолчала. Потом добавила, будто вспомнив:

— А можно посмотреть журнал приема?

Врач замерла на секунду.

— Журнал? Зачем?

— Просто интересно. Вы говорили, мальчик приходил, коленку ободрал. Хочу посмотреть запись.

Врач открыла журнал, пролистала страницы небрежно, даже не пытаясь найти нужную запись, потому что ее не было.

— Вспомнила… Нет такой записи. Пустяк же был. Промыла, забинтовала, все. О чем тут писать?

— Пустяк, — повторила Валя. — Понятно.

Закрыла журнал. Встала.

— Спасибо. Если что вспомните — скажите.

Вышла из санчасти. Врач осталась стоять у стола, руки на журнале.

Валя шла по дорожке к домику и думала: бинты с песком, зеленка на пальцах, нет записи в журнале.

Пустяк.

Туманский шел по центральной аллее лагеря, когда увидел Тодеренчука. Участковый спешил навстречу, и что-то в его силуэте было странное. Китель топорщился, брюки тоже, будто он набил карманы камнями.

— Что с тобой, дружище?! — воскликнул Туманский, остановившись. — На склад идешь или со склада? Признавайся!

Тодеренчук усмехнулся, похлопал себя по карманам.

— Пачки сигарет. Конфисковал у пионеров. Вечером торжественно будем сжигать на костре.

— Много курят?

— Да полные карманы набил. Малолетки, а уже дымят как паровозы.

Тодеренчук вытер лоб платком. Жара стояла густая, воздух был плотный, как перед грозой.

— Максим Николаевич, есть предложение, — сказал участковый, бесцеремонно вытягивая сигарету из конфискованной пачки и закуривая. — А можете выступить перед пионерами у костра? Про вред курения, про здоровье. Вы ж из Москвы, авторитет.

Туманский отрицательно покрутил головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сам дымлю как паровоз.

Тодеренчук пожал плечами.

— Ну и что? Дети ж не знают. А если даже знают, то никакой разницы. Не дело детей давать нам оценку.

Туманский прищурился.

— То есть лицемерить детям — это нормально?

— Какое лицемерие? — Тодеренчук поморщился. — Воспитание это. Им говоришь одно, а сам делаешь другое, и это нормально. Главное, чтоб они слушались, чтобы вникали в слова. А чем мы в свободное время занимаемся — их не касается.

— Они меня сто раз видели с сигаретой.

— Скажете: взрослым можно, детям нельзя. И все, точка.

Туманский скривил губы.

— Удобная философия. Взрослый всегда прав, даже когда не прав.

Тодеренчук хмыкнул.

— А как же еще? У нас пионерский лагерь! Дети должны молчать и слушать, что им говорят взрослые. Или вы предлагаете перед ними прятать сигареты? Ага, конечно! Сопляки они еще, чтоб нам оценку давать.

— Думаю, что тебе оценку они уже точно дали.

— Да и пусть. Главное, чтоб боялись! — Тодеренчук щедро затянулся, выпустил кверху струю дыма. — Дети — они как щенки. Добром их не возьмешь. Только страхом и наказанием. Иначе на шею сядут.

Он закинул окурок в кусты, стряхнул с галстука пепел.

— У тебя, наверное, дети послушные, — предположил Максим.