Книга Желтый уровень опасности, страница 68 – Брит Бильдёэн

— Мама, ты здесь?

Проходит пара секунд, щелкает замок, и мать выходит. Глаза у нее опухли, в остальном она выглядит как обычно.

— Нет сил смотреть, как он мучается, – говорит она, подходя к раковине.

— У меня тоже нет.

Дорте стоит позади матери, не зная, что делать; видит ее в зеркале. Из-за красного платья мать кажется еще бледнее. Ей всегда нравились яркие цвета, хотя приглушенные идут ей больше.

— Ты тоже считаешь, что лучше его умертвить? – спрашивает Дорте.

— Не знаю. – Мать трясет головой. – Наверное, твой отец прав. Но чтобы это сделали они? Они же виноваты… неужели эти мерзкие рожи – последнее, что увидит несчастное животное?

Эта мысль не приходила Дорте в голову. Она вообще так далеко не загадывала. Когда отец завел речь об умерщвлении, она не думала, что это примут всерьез. Но время будто ухнуло в какую-то воронку, в бездну, где может случиться что угодно. Непонятно теперь, чего от них ждать – от матери, отца, Карла, Анетте, что они вдруг скажут или сделают в следующую минуту. Кажется, что вообще ничто и никогда уже не вернется к нормальности.

А вот что наверняка, это что своей собаки они скоро недосчитаются. Родителей после такого вряд ли выманишь в какую-нибудь поездку. И в таком случае Дорте – последняя, кто будет сокрушаться по этому поводу.

Мать долго и тщательно мыла руки, теперь методично вытирает их. Дорте, ее сестра и брат научились правильно мыть руки у своей матери-акушерки. Ополосни их под струей воды, не жалей мыла, долго три одну о другую, не забудь местечки между пальцами, следи, чтобы и большой палец был помыт, ополосни. Руки мыть обязательно, вернувшись с улицы домой, перед едой и, разумеется, сходив в туалет.

Строгие правила не могли не наложить отпечатка на их поведение. Насчет Карла и Анетте Дорте не знает, но сама она часто с трудом удерживается, чтобы не сделать людям замечание. Очень многие, да почти все, моют руки небрежно, некоторые обходятся тем, что бултыхают кончики пальцев в теплой воде. Но сейчас она попробует подольше не мыть руки, ведь они все еще хранят тепло Уле, запах его тела, и при мысли об этом Дорте снова ощущает трепетание в груди.

— Ну идем уж, – говорит она матери.

В холле горят все свечи. Уле заново растопил очаг, над которым висит картина, изображающая мощное сияние солнца. Очевидно, предполагается, что после обеда все соберутся здесь. Но сейчас трудно представить себе, что они смогут снова устроиться у камина и вести приятную беседу. Дорте с матерью стоят на пороге и с сомнением оглядывают комнату.

— Похоже, Уле переселил охотников, – говорит Дорте скорее для того, чтобы прервать молчание.

Охотников не видать, но из мыслей их не выкинешь. Дорте гадает, кто пойдет к ним с просьбой пристрелить собаку. Видимо, и мать задумалась о том же.

— Они довольно сильно выпили, – откликается она. – Мы же не можем позволить, чтобы они застрелили Лабана, набравшись пьяными?

Дорте дотрагивается до руки матери.

— Прости меня, – говорит она. – Это я виновата, что мы влипли в такую историю.

Мать не отвечает. Она что, не расслышала? Или приняла извинение как должное, не пожелав проявить ни капли снисхождения? Неужели невозможно простить Дорте то, что поездка обернулась адом? Дорте ждет, но мать направляется в столовую, пробормотав, что пора, пожалуй, возвращаться к остальным.