Книга Долг выполнен. Я ухожу, страница 14 – Анастасия Вежина

Остаюсь один. За окном солнечный майский день — сегодня у Кати выпускной. Мы с Мариной планировали этот день месяцами: платье купили, в ресторане столик заказали, фотографа наняли. Венец нашего семейного счастья. Дочь заканчивает школу с медалью и уже получила право поступить в медицинский без вступительных. Всё, к чему стремились годами, почти оформлено.

Так почему же мне хочется не домой к семейному празднику, а туда, где меня вчера обнимал кудрявый мальчишка и называл дядей Лёшей?

К двум часам приезжаю домой. В доме суета — Марина гладит Катино платье, белое, торжественное, с кружевными рукавами. Дочь носится между комнатами, что-то ищет, примеряет туфли.

— Пап! — она обнимает меня, сияющая. — Ты представляешь, сегодня последний день в школе! Завтра я уже не школьница!

— Представляю, солнышко. Волнуешься?

— Конечно! А ты? Ты же будешь гордиться своей дочерью-медалисткой?

— Буду. Очень буду.

Иду в спальню переодеться. Марина стоит у гладильной доски спиной ко мне, водит утюгом по белой ткани. Шипение пара, запах крахмала, солнечный свет в окне — казалось бы, идеальная картина домашнего уюта. Но между нами висит вчерашняя ссора, невысказанные претензии, холодное молчание.

— Платье красивое получилось, — говорю, снимая рубашку.

— Да. Катя будет самой красивой.

Бросаю рубашку в корзину для белья. Марина машинально берёт её, чтобы отсортировать для стирки, и вдруг замирает. Подносит к лицу, принюхивается. Лицо каменеет.

— Лёша.

— Что?

Она поворачивается ко мне, в руках моя рубашка. Глаза холодные, как зимнее небо.

— От тебя пахнет чужим ребёнком и… женщиной.

Сердце пропускает удар. Я знал, что это может случиться. Запах детского мыла, духов, домашнего уюта — всё это въелось в ткань. Улика.

— Марин, я же говорил, был ночью у больного ребёнка…

— У какого ребёнка? — Она делает шаг ко мне, рубашка в её руках, как обвинительный документ. — Кто она, Алексей? И почему ты вернулся таким… другим?

— Ольга Смирнова. Её сын Петя заболел, она попросила о помощи.

— Ольга Смирнова. — Она произносит имя медленно, смакуя каждый слог. — Та самая разведёнка из магазина. Которая троих детей нарожала от разных мужиков.

— Не говори так! Ты её не знаешь!

— А ты знаешь? — Марина бросает рубашку на пол. — За одну ночь узнал лучше, чем жену за двадцать пять лет?

— Я лечил её ребёнка! Это моя работа!

— Работа? — Она смеётся, но смех этот горький, как полынь. — Значит, для чужих детей ты встаёшь посреди ночи, а для собственной дочери в выпускной день места не нашёл вчера? Где ты был, когда она плакала от счастья? Где ты был, когда ей нужен был отец?

— Я вернулся! Мы поздравили её!

— Ты вернулся, когда она уже спала! А сегодня встаёшь ни свет ни заря и бежишь к той… к той женщине!

В её голосе столько боли, столько накопившейся обиды, что хочется обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но не могу. Потому что знаю — ничего не будет хорошо. Потому что она права. И это хуже всего.

— Марин, послушай…

— Нет, ты послушай! — Она показывает на рубашку. — Запах чужой женщины на твоей одежде. Ты думаешь, я дура? Думаешь, не понимаю, что происходит?

— Ничего не происходит!

— Правда? А почему ты светишься после ночи у неё? Почему ты впервые за месяцы выглядишь живым?

Попадание в цель. Я молчу, не знаю, что ответить. Потому что она права. Потому что вчера ночью, в том доме за речкой, я действительно почувствовал себя живым.