Книга Нино и ее реальность, страница 10 – Анна Теплицкая

Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, –  новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, –  Лизин провал.

Я перевернула рамку: надпись на грузинском.

— Зур, что тут написано?

Он подошел, протер глаза и выговорил:

— Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.

Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.

— Я это заберу, –  сказала я.

Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона!^[11]», «Моди ак! Чамис дроа!^[12]» И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.

Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели –  1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.

— Старая ведьма, –  проговорила я вслух.

Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной». Бабка Лиза не любила меня из-за предательства Тамази. Может, она прокляла его и весь наш род в бессильном желании вернуть сына назад?

Значит, я оставила свое имя здесь. То есть семья Кецховели совершила ошибку, уехав из Грузии? Но что я могла сделать? Ведь мне было всего шесть лет. Испорченные воспоминания, отразившие мое детство в новом свете, расстроили меня, и я стала думать о том, как круто изменилась моя жизнь. Смешно сказать, лежу где-то в грузинской глуши на кладбище и говорю с мертвыми, а ведь я даже не пьяна. Почему, кстати? Надо напиться в хлам и пойти искать дэвов, которые отобрали мое имя.

— Что смотришь, э?

Я обернулась: сзади неслышно подкрался причудливого вида старичок с лопатой –  могильщик, говорящий по-русски.

— Пришла проведать. Здесь мои родственники.

— Как фамилия есть?

— Кецховели.

Он мгновенно просиял, как будто все Кецховели – его лучшие друзья:

— А-а-а… хороший фамилий какой! Пойдем кое-что покажу! Хай, цавидет!^[13] Айда!

Я поднялась с колен и, не зная зачем, поплелась за ним. Он пришел на пустой участок с выжженной травой и топнул ногой:

— Вот место с перспективкой, ага. Бери, дешево дам! Будешь рядом лежать.

Я попятилась и убежала.

После Ксани Тбилиси был подобен глотку свежего воздуха. Я поняла, что эти чудесные истории восстановления родовых поместий и жизнь в глуши к западу от Мцхеты уж точно не для меня. Не знаю, чего я ждала. Только идиотка могла поверить в то, что, пока я буду разбирать хлам Зурико, оглушительная боль от предательства Алексея Александровича превратится в ноющую, потом сменится тоской, легкой грустью и наконец сотрется, как след от бокала на мраморном столике в кафе на Орбелиани.