Книга Нино и ее реальность, страница 13 – Анна Теплицкая

Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы возмутиться (Нинелла?! Сдурел, что ли? Как ты посмел придумать мне новое имя?!), но он произнес его с такой дерзкой грузинской нотой: мягко, тягуче, с ласковым ударом на второй слог, будто нежно, но требовательно гладил меня по шее, что мне вдруг очень захотелось побыть Нинеллой хотя бы на одну ночь.

— Если не нравится, не буду так говорить. Давай я выведу тебя отсюда.

— Куда мы пойдем?

— В один бар, закрытый. Только свои заходят.

— А это законно?

— Ни в коем случае.

Он протянул руку, как мальчишка, приглашающий на шалость. Я смотрю на его ладонь и понимаю, что через минуту все будет по-другому. Эта мгновенная ясность будущего воспоминания осветила нас обоих –  наш еще не начавшийся роман, судьбу мужчины и женщины, его бледные губы, ссоры, рождение новых смыслов и смерть нашего спокойствия. Я увидела это за секунду и улыбнулась.

— Ну что, Нинелла, идешь?

Главное, чтобы лихорадка не напала на меня снова, успела подумать я.

— Конечно.

Сандро вел меня через дворики, в окнах домов которых висели выцветшие флаги, а упругий виноград тянулся к уличным фонарям. Он рассказывает о городе, о себе и своих друзьях, а я украдкой разглядываю его профиль: нарочито грубый бородатый овал, на виске тонкий белесый шрам, как случайная помарка карандашом, нос гордый, почти театральный, подсушенные солнцем губы; будто бы все как у всех, кто родился на Кавказе, но у него черты лица собрались в утомленную мужественность. Было в нем что-то от ножа: блеск и предчувствие пореза.

Его закрытый бар оказался в полуразрушенной галерее, которая в свое время открылась в чьей-то старой квартире, –  как по-тбилисски! Мы проходим под арочным сводом, дождь уже замер, я поднимаю глаза –  на меня капает сверху, и я давлюсь предвкушением скорого секса.

За стеной прятался совсем другой город. В разноголосом гомоне не звучало ни одного русского слова. На стене развешаны плакаты, узорчатые ткани, потрепанные афиши театров, ч/б фотографии с чьими-то подписями. Под потолком медленно, бесполезно крутились старые вентиляторы, светились лампочки в потертых абажурах. Бар открывал двери в семь вечера и не закрывал до тех пор, пока последний посетитель не оставлял его порога. Сандро подвел меня к столику, за которым громко спорила парочка: их силуэты еле заметны в колыхании табачного дыма. Не обращая внимания на спутницу, он представил ее соседа –  мрачного мужчину с проколотым ухом: «Ираклий, айтишник, занимается здесь хрен знает чем, вот склеил себе новую пассию». Это был человек лет сорока с тронутой сединой бородой.

— Пассия шен хар. Ме цаведи^[16], –  сказала девица.

Сандро по инерции выдохнул дым не туда. Девица захватила со столика пачку сигарет и ушла. Ираклий даже не поднял глаз, видимо, сцена была знакомая. Он взял в руки пивную кружку, как я узнаю позже –  свою верную подругу в память о жене, которая ушла от него одним днем.

— Добро пожаловать! –  быстро кивнул он мне. –  Я как раз освободился.

Я отшутилась: мол, мне хватит и одного мужчины.

— А вот и Ксандрик! –  подошел к нам мелкого роста кучерявый брюнет с небесно-голубыми глазами. При виде меня расплылся в безмятежной улыбке. –  Его еще называют…