Книга Нино и ее реальность, страница 91 – Анна Теплицкая

Он вздохнул:

— Да. Это значит не предавать своих, даже если они тебя предали.

Я не стала говорить ему, что сами грузины не всегда так поступают, ведь не в каждом из них так много мудрости, как в маленьком мальчике.

— Вот именно, –  сказала я. –  Я тебя люблю.

Он сжал мои пальцы: «Я знаю, я тоже».

Я методично резала овощи и думала, что этого мало. Нужно пробовать говорить с Датошей еще и еще, ждать, пока в его запечатанном от чужих советов сознании проснется крошечное желание высказать отцу собственную обиду. Вот тогда дело пойдет… В дверь настойчиво позвонили –  что-то забыл. Я вытерла руки о передник и открыла дверь: на пороге стояла незнакомая девушка, как две капли вина похожая на Ию в молодости.

— Тетя Нино, –  завопила она, только увидев меня. –  Ты что маме на звонки не отвечаешь?

«Софико», –  успела подумать я, прежде чем потеряла сознание.

За минуту я постарела на двадцать лет. Вот так проживаешь свою жизнь меньше чем за сутки, а потом кто-то выдергивает тебя из воспоминаний –  например, Софико, и время, как предатель из шпионских книг, начинает перематываться вперед. Если смотреть на себя в зеркало каждый день, то привыкаешь к изменениям своей внешности: перемены не кажутся ужасными, ведь они постепенные, незаметные, щадящие женскую психику. Мы бы сошли с ума (все женщины на свете –  я точно знаю), если бы старость обрушивалась на нас в один день, допустим, в качестве подарка на юбилей: на сорок, пятьдесят или семьдесят лет. Именно так и ощущается старение после затянувшейся возрастной регрессии –  как внезапное, сбивающее с ног. Меня пробрал озноб такой сокрушительной силы, что я схватилась руками за голову. Вот только что мне было тридцать восемь лет, и в одну секунду я вернулась в свое тихое безжизненное настоящее.

Я вскочила и стала стряхивать с себя налипшую старость. Мое изношенное тело вызывало во мне брезгливый ужас, я не могла оторвать взгляд от изборожденными венами рук, перебирающих длинных седые пряди. Боже… Кожа на ногах сморщилась и отвисла –  я посмотрела на колени и разрыдалась.

— У тебя есть сигареты, Софико? –  послышался родной мужской голос. – Она не курит очень давно. Дай ей сигарету, давай доставай, я не скажу маме. Нино сейчас вспомнит. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

Леванико. Это Леванико пришел вместе со своей племянницей. Он помог мне подняться и обеспокоенно заглянул в глаза:

— Ну ты как?

Я не могу оторвать взгляд от полоски обручального кольца на его руке. Мой Леванико, ты сделал правильный выбор, видишь, как бы ты мучился со мной, если бы мы до сих пор были вместе?

— В порядке, в порядке.

Все как прежде: вновь вернулась головная боль и слабость в руках –  предвестники бессильной старости.

— Сколько ты была в трансе?

— В этот раз недолго, со вчерашнего вечера.

Голова наполнилась множеством новых воспоминаний.

Теперь я вспомнила, что последним счастливым днем моей жизни стало двадцать третье декабря 2029 года. Именно в этот день случилось событие, которое поделило мое судьбу на две части: счастливая молодость и зрелость, наполненная мрачным безумством кошмаров. Их невозможно вынести. После смерти Датоши меня беспрерывно разъедал яд –  я существовала, балансируя между дремой и реальностью. Я лежала целыми часами в бездонной кровати в лихорадочном возбуждении, и, стоило мне забыться на несколько минут, я летела в омерзительные бессвязные сновидения, прерывавшиеся резкими паническими приступами. В этом городе, который я полюбила, едва мне стукнуло тридцать шесть лет, было много мест, чтобы умереть. Я терялась в выборе: повеситься в подъезде на Моховой под траурную капель протухшего водостока? Лечь на железнодорожный путь станции Старая деревня? Подняться на Литейный мост и сигануть с него в Неву, либо неоригинальное –  порезать вены и истечь кровью в ближайший водосток. Я выбрала проходить бесконечную терапию у Николая Васильевича. Это лечение должно привести к непротивлению, к признанию трагически сложившихся обстоятельств, к смирению.