Книга Кавказ. Не чужая жена, страница 21 – Галина Колоскова

— Как самочувствие? – каждое утро муж задаёт один и тот же вопрос, не глядя на меня, старательно размешивая ложкой несладкий чай.

— Нормально, – отвечаю я один и тот же ответ.

— Деньги на продукты лежат в ящике стола. Если что-то нужно – говори.

— Хорошо. Спасибо.

На этом наши разговоры обычно заканчиваются. Он тяжело дышит. Массивное тело с трудом выдерживает даже простые движения. Я вижу, как ему больно. Иногда по ночам слышу глухие стоны из-за двери. Мне его жаль. Он тоже оказался в ловушке, впутавшись в историю моей беды из чувства долга перед другом.

После завтрака Мурат уезжает по своим делам – к врачам, на встречи. А я остаюсь одна в большом гулком доме. Первое время я просто сидела в своей комнате и смотрела в окно. Плакала. Вспоминала Азамата. Его руки, его голос, его ложь. Но потом что-то переключилось.

Я ношу ребёнка под сердцем.

Это моё главное утешение. Моя тайная жизнь. Постепенно я начинаю чувствовать его. Сначала это были едва уловимые трепетания, похожие на прикосновение крыла бабочки. Теперь это уже настоящие толчки, сильные и уверенные.

Вот тогда этот большой, пустой дом оживает для меня. Но только когда я одна.

Я закрываюсь в своей комнате, ложусь на кровать, кладу руки на живот. И начинаю с ним разговаривать.

— Привет, мой маленький, – шепчу я. – Ты не спишь? Сегодня солнышко светит. Видишь, как горы за окном сияют? Это наши горы. Они сильные, как ты.

Он толкается в ответ, будто слышит меня. И тогда сердце, которое я думала навсегда окаменело, оттаивает хоть на капельку.

— Я расскажу тебе сказки, – продолжаю я. – Но не те, что все рассказывают. Я спою тебе песни. Самые красивые песни.

И я пою. Тихо, почти неслышно, чтобы никто не узнал. Те самые запретные песни, за которые отец когда-то меня ругал. Индийские мелодии, народные горские напевы. Отвыкший от пения голос сначала дрожит и срывается. Но потом набирает силу. Он льётся по комнате, и мне кажется, что малыш затихает и слушает.

Однажды, распевая «Джимми-Джимми», я не замечаю, как дверь в мою комнату тихо приоткрывается. В проёме стоит Мурат. Я ахаю и замолкаю, хватаюсь за живот, будто пойманная на преступлении.

— Я… извините… – бормочу, чувствуя, как краснею.

Он смотрит на меня. Не с упрёком. С удивлением. И с той же бесконечной жалостью.

— Ты красиво поешь, – говорит он с улыбкой. – Очень красиво. Не останавливайся.

— Но папа говорит, что это… позор, – вырывается у меня.

Мурат тяжело переступает с ноги на ногу.

— Твой папа – строгий человек. А здесь ты в своём доме. Вернее, в нашем, а не на сцене. Пой, если хочешь. Ребёнку, наверное, приятно.

Он поворачивается и так же тихо уходит, прикрыв за собой дверь. С тех пор он никогда не заходит ко мне без стука. И никогда не упоминает о моём пении. Но в его взгляде иногда мелькает одобрение. Будто он понимает, что это мой единственный способ выжить.

По вечерам, когда Мурат возвращается, мы, по-прежнему молча, ужинаем. Но однажды он нарушает нашу традицию.

— Как зовут твою подругу? Ту, у которой ты жила в городе? – спрашивает он неожиданно.

Я вздрагиваю.

— Марина.

— Она хороший человек. Видно по всему. Передавай ей привет. Можешь звонить ей по стационарному телефону, когда захочешь.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Маленькая, простая доброта трогает меня больше, чем любые подарки.