Книга Кавказ. Не чужая жена, страница 22 – Галина Колоскова

— Спасибо, – шепчу с благодарной улыбкой.

— Пусть ребёнок растёт, зная, что у его матери есть друзья, – добавляет он и устремляет взгляд в свою тарелку.

В тот вечер, лёжа в кровати, я впервые за долгое время думаю не об Азамате, а о Мурате. О том, что, возможно, муж самый несчастный из всех нас. Он приютил меня, дал своё имя, но сам так и остался одиноким в огромном теле, измученном неизлечимой болезнью. И его жалость ко мне – наверное, единственное, что связывает его с этим миром.

Я кладу руку на живот. Малыш толкается.

— Ты слышишь? – шепчу в темноту комнаты. – Рядом с нами живёт очень добрый мужчина. Не бойся. Мы с тобой не одни.

И впервые за многие месяцы в моей душе, рядом с вечной болью, селится крошечная искорка чего-то похожего на покой. Не чувство полного счастья, а передышка от боли. Тихая, грустная жизнь в ожидании чуда. Чуда по имени «Мой Сын».

Я знаю, что начинаются роды. Не резко, не внезапно, а как назревающая гроза. Сначала тихая тяжесть внизу живота, как предупреждение. Потом первые схватки, робкие, пробующие почву. Я не пугаюсь. Испытываю странное спокойствие. Я очень ждала встречи с моим малышом.

Лежу на кровати в своей комнате и наблюдаю, как за окном медленно гаснет вечер. Краски сгущаются, горы становятся силуэтами, похожими на спящих великанов. А боль нарастает. Она приходит волнами, каждая сильнее предыдущей. Сжимаю пальцы в кулаки и дышу, как учили когда-то на практике. Глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот.

Но скоро дыхание перестаёт помогать. Боль становится всепоглощающей. Она вытесняет мысли, воспоминания. Нет больше Азамата, нет позора, нет Мурата. Есть только адская, разрывающая таз на части сила. Я стону, кусаю губу, чтобы не закричать. Мне некому помочь. В доме только я и Мурат.

Через какое-то время, уже в полной темноте, слышу его тяжёлые, шаркающие шаги за дверью. Он останавливается.

— Светлана? Ты как? – голос мужа звучит тревожно.

Не успеваю ответить. Новая волна боли накатывает с такой силой, что я издаю сдавленный крик.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Огромная фигура заслоняет свет из коридора.

— Всё, едем в больницу, – Мурат решительно отвергает любые возражения. – Вызываю машину.

Я киваю, не в силах вымолвить и слова. Потом начинается суета. Он звонит кому-то, говорит сдавленно, затем помогает мне одеться. Его прикосновения неуклюжие, но осторожные. Он почти на руках относит меня к машине. Я вижу его лицо в свете фары – бледное, покрытое испариной. Ему явно хуже, чем мне, но он сосредоточен, собран.

Дорога в районную больницу – мука. Каждая кочка отзывается в теле новой вспышкой боли. Я кричу. Мне уже всё равно. Мурат молча сидит на переднем сиденье, сжимает ручку двери так, что белеют костяшки пальцев.

— Держись, Светлана, – слышу я его хриплый шёпот. – Скоро приедем. Держись ради ребёнка.

Ради ребёнка. Эти слова становятся моей мантрой. Повторяю их про себя снова и снова. Цепляясь за них, как утопающий за соломинку.

В больнице меня принимают по отработанной схеме. Дежурная акушерка, немолодая женщина с усталым лицом, бросает на меня короткий взгляд.

— Первые роды? Раздевайся, ложись на кушетку.

Меня почти сразу уводят в родильный зал. Взволнованного Мурата останавливают у дверей.