Книга Елена Троянская. Возмездие, страница 127 – Сьюзен Уилсон

— Именем Пеана, которому принадлежит моя дочь, отпусти ее!

От его крика тело Астиномы дернулось. Вода выплеснулась из кувшина, который она держала. Лицо девочки было смертельно бледным, несмотря на поднимающийся от ванны горячий пар. Ее похититель, волосатый, как медведь, подобрался к ней и обхватил за едва наметившуюся талию. Ущипнул за щеку. На бледной коже Астиномы осталось багровое пятно.

Дыхание Калхаса участилось.

— Господин, умоляю. Вы ведь разумный человек. Верните ее мне. Она мое единственное дитя.

— Твое единственное дитя? – усмехнулся Агамемнон. – И ты полагаешь, что это делает ее особенной?

— Господин, я умоляю, не наказывайте ее за то, что, по-вашему, сделал я. Я всего лишь истолковал знамения богов.

— Именно. Истолковал.

— Это была воля Великой Артемиды! – воскликнул провидец.

Агамемнон резко дернул Астиному, еще крепче прижав ее к себе. Она чуть не выронила кувшин.

— Ты испытывал на мне свою власть, ты, кусок дерьма. Ты не оставил мне выбора. У меня не было выбора!

Я услышал достаточно.

— О, выбор у тебя был, – сказал я, переступая через порог. – Не думай, что можешь снять с себя вину.

Агамемнон злобно уставился на меня.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

— Как раз я имею, – ответил я. – Ты омерзителен, Агамемнон. Какую песню о твоих деяниях сложат поэты! Ты подкинул еще больше пищи для отвратительной поэмы о доме Атрея. Ты выбрал Трою – собственный интерес.

Агамемнон метнул взгляд прищуренных глаз на Калхаса.

— Я ничего не рассказывал о той ночи, – сказал провидец.

— Тебе и не нужно было, – ответил я. – Я все видел! Вы вместе совершили злодеяние в ту ночь в Авлисе. Скажи, Агамемнон, ты убил свою дочь сразу, как только она приехала, или провел с ней несколько дней?

Агамемнон уставился на меня, разинув рот.

— Представь себе ее чувства по дороге в Авлис, ее веру в ложь отца. Она с замиранием сердца воображала себе собственную свадьбу. Она думала, что будет моей невестой. Представь себе ее волнение в момент, когда она шла к алтарю, веря, что переступает порог девичества и становится женщиной. Но вместо этого она пересекла черту, отделяющую жизнь и надежду от лютой смерти. Орудовать ножом мог и Калхас, но неужели ты думаешь, что твоя жена когда-нибудь простит тебя, Агамемнон? За то, что теперь тобой безжалостно убиты двое ее детей.

Агамемнон сглатывал поднимающуюся желчь.

— Почему… почему ты ничего не говорил?

— Одиссей пригрозил убийством, если я заговорю.

— Кого он грозился убить, отец? – решительно спросил Неоптолем.

— Моего дорогого отца, и он бы это сделал – и сделает, – как бы я ни пытался ему помешать. Когда я думаю о том, что Пелей один во Фтии, живет, страшась моей смерти, а я здесь, в чужой стране, мщу за оскорбление, нанесенное другому…

Агамемнон вздохнул от жалости к себе.

— Ахиллес, разве ты не видишь? Мы с тобой спрашиваем себя об одном и том же: что мы здесь делаем? Если бы я не относился к своим родным с такой ответственностью, я бы давно отправился домой. Но для чего оставаться тебе?

— А ты бы хотел, чтобы я уплыл домой, да? Не смеши меня! Я сражаюсь за честь – за ту честь, которую ты покрыл позором, когда, прикрывшись моим именем, убил свое невинное дитя.

Агамемнон закрыл глаза и выдавил несколько слезинок.

— Ни один долг перед богами не вызывает большего отвращения, но я не мог отменить поход и опозориться перед всеми ахейцами. Армия могла бы восстать против меня, если бы я отправил всех из Авлиса по домам. Я бы потерял все, что имел, и все, чего хотел добиться. – Глаза его резко открылись. – Почему ты не подбежал к Калхасу в ту ночь? Почему не попытался спасти Ифигению? И еще винишь в этом меня?