Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 10 – Лиссбет Котцова

Леван.

Имя будто обожгло.

Я подняла глаза на дверь, словно он мог стоять за ней.

«Я хотела рассказать ему. Больше раз, чем могу признать без стыда. Стояла у его дверей. Писала письма. Сжигала их. Думала: если он узнает про детей, он защитит. Потом поняла — Леван защищает только то, что считает своим. А меня он своей уже не считал».

У меня защипало глаза.

Не от жалости. От злости.

Потому что это было слишком знакомо. Страшно знакомо. Мужчина может годами жить рядом с женщиной и не видеть, как она исчезает. Может думать, что знает её, потому что знает, где она сидит за столом, как подписывает письма, какое платье надевает на приём. Но не знать, чем она дышит ночью. Чего боится. Что прячет. За что готова умереть.

«Если ты другая — прости меня».

Я задержала дыхание.

«Я чувствую, что кто-то может прийти. Не дух. Не призрак. Живая душа. Чужая. Сильнее моей. Если это случится, не думай, что украла мою жизнь. Моей жизни почти не осталось. Возьми то, что сможешь. Моё имя. Мою кровь. Мой дом. Только не бери мою привычку молчать».

Письмо расплылось.

Я всё-таки заплакала.

Тихо. Без всхлипов. Слёзы просто покатились по лицу, горячие и злые.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Слышишь? Я ничего не знаю. Я не умею в вашу магию. Не знаю законов. Не знаю, кто враг, кто нет. Я даже в этом платье дышать не могу.

Бумага молчала.

Я сжала её осторожнее.

— Но молчать я правда больше не умею.

За дверью раздался стук.

Я вскочила так резко, что письмо едва не выпало. Сердце ударило в горло.

— Княгиня? — послышался голос служанки. — Князь Леван просит принять его.

Просит.

Интересно, сколько власти нужно мужчине, чтобы его приказы звучали как просьбы?

Я быстро сложила письмо и спрятала его за корсаж платья. Бумага легла к коже холодным прямоугольником.

— Пусть войдёт.

Дверь открылась.

Леван вошёл без сопровождения.

И комната сразу стала меньше.

Он переоделся после Совета. Теперь на нём был тёмный дорожный кафтан без парадного серебра, но от этого он не выглядел менее властным. Скорее наоборот. Меньше князя — больше мужчины. Опасного. Усталого. Живого.

Я ненавидела, что часть меня — не моя, Тамарина — всё ещё отозвалась на его появление больным, преданным теплом.

Вот оно. Самое страшное в любви к тем, кто тебя ломает: тело помнит нежность даже тогда, когда разум уже собрал доказательства преступления.

— Завтра на рассвете тебя отвезут в Шавцихе, — сказал он.

Ни приветствия. Ни вопроса, как я. Конечно.

— Вы пришли сообщить расписание моей ссылки?

Он задержал взгляд на моём лице.

— Ты плакала.

Я почти рассмеялась.

— Удивительно, правда? Женщина после публичного развода иногда плачет. Запишите это в законы Совета.

Леван помолчал.

— Я не хотел, чтобы всё вышло так.

Эта фраза была почти такой же мерзкой, как слёзы Кетеван.

Я медленно подошла к столику, взяла бокал с водой. Рука дрожала, и я поставила его обратно, так и не выпив.

— А как вы хотели? Чтобы я улыбнулась? Поблагодарила за пять лет содержания? Пожелала здоровья вашей истинной паре и её ребёнку?

При слове «ребёнок» что-то мелькнуло в его глазах.

Гордость?

Тревога?

Или вина?

— Кетеван не виновата, — сказал он.

Вот теперь боль пришла настоящая.

Острая. Чужая и моя одновременно.

Сколько раз женщины слышали это? Она не виновата. Так получилось. Чувства не выбирают. Сердцу не прикажешь. Будь выше. Не унижайся. Прими достойно.