Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 12 – Лиссбет Котцова

Леван наконец произнёс:

— Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота.

А в груди, под тканью платья, письмо Тамары стало тёплым.

Словно мёртвая женщина впервые за всё это время вздохнула с облегчением.

Глава 4 Шавцихе

На рассвете за мной пришли молча.

Ни торжественного прощания, ни последнего разговора, ни хотя бы той жалкой вежливости, которой обычно прикрывают чужую жестокость. Просто дверь открылась, и на пороге появился седой управляющий в тёмном камзоле.

— Княгиня Орбелиани, карета готова.

Княгиня.

Ещё вчера это слово, наверное, было частью чужой власти. Сегодня звучало как насмешка.

Я стояла посреди комнаты в дорожном платье Тамары — тёмно-синем, почти чёрном, с высоким воротником и тугими рукавами. Служанки собирали мои вещи быстро, старательно не глядя в глаза. Платья, гребни, несколько книг, шкатулка с двойным дном, где теперь лежало письмо прежней Тамары.

Я не позволила им забрать письмо.

Оно было у меня под корсажем, у самого сердца.

«В Шавцихе дети».

Эта строка жила внутри меня всю ночь. Не давала уснуть. Не давала испугаться до конца. Потому что страх за себя — липкий, холодный, унизительный. А страх за детей, которых ты даже не видела, странным образом заставляет держать спину ровнее.

У выхода из дворца стояла карета с гербом Арагвели — чёрный дракон, сомкнувший крылья вокруг алого камня. Я остановилась перед дверцей и посмотрела на этот знак.

Ещё одна клетка, украшенная гербом.

Во дворе было сыро. Туман полз по камням, цеплялся за копыта лошадей. Слуги стояли у ступеней, стража — у ворот. Все знали, что происходит. Все видели, как из дома вывозят ненужную жену.

Левана не было.

Я сказала себе, что мне всё равно.

И почти поверила.

Но где-то глубоко, там, где ещё болела не моя память, что-то дрогнуло. Тамара, наверное, ждала бы его. Хотя бы издали. Хотя бы у окна. Хотя бы один последний взгляд — не холодный, не княжеский, человеческий.

Я подняла подбородок.

— Поехали.

Управляющий помог мне сесть. Дверца закрылась. Колёса скрипнули.

Дворец Арагвели начал отдаляться.

Высокие стены. Серебряные крыши. Башни, на которых в утреннем свете дремали каменные драконы. Там осталась чужая жизнь, чужой брак, чужая боль. И всё же, когда ворота закрылись за каретой, внутри меня что-то оборвалось так резко, будто на самом деле меня не вывезли — отрезали.

Я прижала руку к запястью.

Метка под рукавом была горячей.

Чёрное крыло и тонкая линия, похожая на детскую ладонь.

«Шавцихе признала тебя раньше, чем ты вошла в её ворота».

Слова Левана возвращались снова и снова.

А что, если это не признание?

Что, если это ловушка?

Дорога сначала шла через город. Узкие улицы просыпались: торговцы открывали лавки, женщины выливали воду на каменные ступени, дети гнались за собаками. Кто-то узнавал герб на карете и кланялся. Кто-то замечал меня за стеклом — и отворачивался слишком быстро.

Новости летят быстрее лошадей.

К полудню город остался позади.

Начались холмы, потом виноградники. Чёрные лозы тянулись по склонам, как старые пальцы. Между ними стояли каменные башенки, маленькие часовни, высохшие колодцы. Ветер пах землёй, дымом и терпким виноградным листом.

Красиво.

Так красиво, что становилось ещё больнее.

В моём мире после развода я ехала в старой маршрутке с двумя сумками у ног. За окном были серые дома, мокрый асфальт и реклама доставки пиццы. Я тогда тоже смотрела в стекло и думала: как странно, мир не рухнул. Люди идут, машины едут, кто-то покупает хлеб. А внутри тебя уже нет прежней жизни.