Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 93 – Лиссбет Котцова

— Пусть лучше рухнет ложь.

Тариэл усмехнулся.

— Почти сказал что-то умное, Арагвели.

— Не сейчас, Месхи.

— Согласен.

Я посмотрела на младенца.

Метка тянулась к нему с болью. В нём было нечто знакомое. Холод Утонувшего монастыря. Серебро Луки. Сломанная песня источника. Но ещё — что-то другое. Чужое. Пустое.

— Он не плачет, — сказала я.

Кетеван всхлипнула.

— Он жив.

— Да.

Я не стала лгать.

— Но он не целый.

Она ударила ладонью по ложу.

— Замолчи!

— Ты знаешь, что с ним сделали.

— Замолчи!

— Кетеван.

Её золотые глаза наполнились слезами.

— Я должна была родить наследника.

— Кому?

Она посмотрела не на Левана.

На Гиорги.

И этого хватило.

Тишина стала смертельной.

Гиорги улыбнулся.

— Женщины в боли часто смотрят куда попало.

Тариэл тихо сказал:

— А дети в страхе часто говорят правду.

Гиорги поднял руку.

Маги Совета двинулись.

И в этот момент Мариам вышла вперёд.

Маленькая девочка в дорожном платье, с растрёпанными волосами и глазами, в которых стояли мёртвые Шавцихе.

— Не трогайте его, — сказала она.

— Кого? — спросил Сурен.

Мариам посмотрела на младенца.

— Там внутри темно. Но не пусто.

Лука вдруг заплакал.

Не громко.

Тихо, почти беззвучно — так, как плакал раньше в драконьем теле.

Младенец в руках лекарки открыл глаза.

Все увидели.

Даже те, кто не хотел.

Глаза были не золотые, как у Кетеван.

Не тёмные, как у Левана.

Не драконьи.

Пустые.

Серебряно-белые.

Такие же, как отражение воды в Утонувшем монастыре, когда в ней не осталось неба.

Кетеван зажала рот рукой.

Гиорги впервые перестал улыбаться.

А я услышала внутри младенца не плач.

Шёпот.

Один голос.

Очень слабый.

Детский.

Знакомый.

«Ма…»

Метка на руке вспыхнула болью.

Лука закричал уже громко.

И я поняла: в младенце Кетеван была часть того, что украли у моего мальчика.

Глава 24 Суд над лишней женой

— В младенце Кетеван часть того, что украли у Луки.

Я сказала это негромко.

Но зал признания услышал.

Иногда правда не нуждается в крике. Она входит тихо — и всё равно заставляет людей отступить, потому что в ней больше силы, чем в сотне приказов.

Кетеван лежала на низком ложе у источника, бледная, с влажными волосами и лицом женщины, у которой только что отняли последнюю красивую ложь. На её груди дрожал новорождённый — маленький, прозрачный, почти беззвучный. Его серебряно-белые глаза были открыты, но в них не было младенческого взгляда. Только отражение воды, из которой вынули нечто и не сумели вернуть обратно.

Лука плакал.

Тихо, страшно, почти без голоса.

Мариам держала его за руку, но сама смотрела на младенца так, будто видела внутри него не тело, а комнату без окон.

Темур стоял перед ними, сжав кулаки. Синий огонь плясал между его пальцами, но он держался. Смотрел на меня, как я велела. Не на Совет. Не на магов. На меня.

Тариэл был рядом.

Бледный, раненый, с лицом человека, которому боль стала привычной одеждой. Его рука лежала на рукояти меча. Он ничего не говорил, но я чувствовала: если кто-то шагнёт ко мне — он ударит первым, даже если после этого снова откроется рана.

Леван стоял с другой стороны.

Не впереди. Не загораживая меня.

Рядом.

И от этого зал, кажется, нервничал сильнее всего.

Сурен ударил посохом о камень.

— Довольно.

Белое пламя источника дрогнуло.

— Княгиня Тамара Орбелиани, — произнёс архимаг, и каждое слово стало холоднее предыдущего, — вы обвиняетесь в незаконном вмешательстве в родовое признание наследника, использовании запрещённой магии, похищении детей, принадлежащих опеке Совета, сговоре с изгнанником Тариэлом Месхи и попытке сорвать рождение законного наследника рода Арагвели.