Книга Тень ворона, страница 21 – Анастасия Дёмина

— Увидимся через четыре дня.

Иван смог лишь кивнуть.

Федор, отпустив его, сделал шаг в сторону, уступая место Павлу. Тот схватил Ивана сзади за шею и притянул к себе, так что они соприкоснулись лбами. Иван с каким-то щемящим облегчением отметил, что для этого Павлу пришлось наклониться, хотя и немного.

— Возвращайся, слышишь? – глухо зашептал брат. – Даже если не получится, даже если что-то не заладится, просто возвращайся. Мы что-нибудь придумаем, слышишь меня?

Не дожидаясь ответа, Павел стиснул его своими богатырскими ручищами до треска в ребрах. Но Иван даже не пискнул, только так же крепко обнял старшего брата в ответ.

После ухода братьев Иван недолго посидел на поваленной липе, слушая щебетание птиц и щурясь на мерцание солнечных лучей в листве. С ним всегда было так: когда приходила пора действовать, в нем будто закрывались невидимые двери, запирая все лишние эмоции и оставляя непоколебимое спокойствие и кристальную ясность. За это его особенно ценили ребята из бунтарской шайки: Иван на вылазках всегда был собран, и это усмиряло волнение остальных. Уже после, вернувшись домой и оставшись наедине, Иван часто просиживал часами в углу, дрожа до перестука зубов от накопленного страха, разом рвущегося наружу.

Но прежде чем дать себе слабину, ему предстояла работа.

Вдохнув полной грудью, он встал, отряхнул штаны от древесной трухи, забросил за спину короб и решительно зашагал в глубь леса.

Конечно, Иван и раньше в него выбирался, еще мальчишкой в компании такой же детворы убегал сюда вопреки строгим родительским запретам и страшным историям о бородатом хозяине чащи лешем, раздирающем на кусочки нарушителей, о хитрой Бабе-яге, кушающей детишек на ужин, о зубастом сером волке, который будет только рад впиться клыками в нежную ребячью плоть. По правде говоря, все эти сказки, что должны были отвадить несмышленых детей от прогулок по лесу, где и знающему взрослому ничего не стоит сгинуть, лишь распаляли любопытство маленького Вани, мечтающего собственными глазами увидеть русалок, поймать жар-птицу и сразиться с Соловьем-разбойником.

Но какими бы бесстрашными они ни были в детстве, всякий из них знал о той особой границе, после которой окраинный лес со всеми его привычными опасностями сменялся настоящей глубинной чащобой, куда никто и никогда не ступал.

Именно у нее Иван и остановился и посмотрел сначала влево, затем вправо. Деление было настолько явным, что дух захватывало: с одной стороны – обычные залитые солнцем березы, ели и липы, между которыми порхали птички и бабочки, жужжали мушки и бегали по своим делам мелкие грызуны; с другой – неровный строй корявых деревьев, как часовые ограждающих дремучую чащу, где перевитые ветви почти не пропускали свет, а земли не разглядеть за густыми зарослями кустарника и высокой травы.

Иван помнил, как много раз в детстве доходил досюда и… всегда отворачивал. Будто чей-то неслышный окрик гнал назад, будто чья-то бестелесная рука толкала прочь.

И сейчас он чувствовал в груди необъяснимую сковывающую тяжесть, словно сердце натолкнулось на пружинистую преграду, не пускающую его дальше. Но сегодня он не был настроен слушаться чутья, разыгравшегося под упреждающую дудку запретной чащобы.

В памяти зазвучало одно из первых наставлений Аксиньи: