Книга Тень ворона, страница 95 – Анастасия Дёмина

Отец всегда учил Ивана, что всякая жизнь священна. И всегда, помолчав, с едва уловимой горечью человека, многое повидавшего, добавлял: «Но, к сожалению, некоторые люди собственными руками лишают себя права на жизнь».

Иван молча указал мечом на Роню.

Змей медленно повернул голову и окинул взглядом остановившегося рядом ворона. После чего вопросительно вскинул толстую бровь:

— У тебя к нему дело?

— Нет, – спокойно ответил Иван, не сводя глаз с Рони. – У меня дело к тебе. Дальше вам ходу нет. Нашего царства тебе не видать, как и царевны Елены, – добавил он, запоздало припомнив вторую часть уговора Змея с царем. – Но я даю выбор твоим людям: они могут отправиться восвояси, и я забуду об их существовании, пока нога их снова не ступит на землю Беловодья или они не тронут кого-то из моих земляков. Кроме него, – махнул он острием на Роню. – Ты и он получите по заслугам здесь и сейчас.

Несколько секунд было тихо, все разбойники застыли в оторопелом молчании. Первым опомнился Змей. Запрокинув голову, он захохотал во все горло, надрывно и с чувством. Его надменный, звенящий ехидством смех тут же подхватили остальные, и лишь Роня не смеялся, даже не улыбнулся, продолжая смотреть на Ивана блестящими неутолимым хищным голодом глазами.

Иван опустил меч. Ничего иного он не ожидал, но посчитал по чести сделать это предложение. Первое и последнее, после которого оставалось только одно – биться.

Смахнув со щек слезы и продолжая посмеиваться, Змей воскликнул:

— Я не знаю, чего в тебе больше: наглости или глупости, коли ты решил идти против целой сотни с одним мечом! – Выражение веселья на его лице сменила досада. Он глянул на Роню и сухо бросил: – Разберись.

Ворон, коротко кивнув, спешился и обнажил ятаганы. Стоящий на его пути всадник едва успел увести свою лошадь в сторону, когда он, сорвавшись с места, черной молнией метнулся прямо на Ивана.

Иван не сводил с него глаз, просчитывая каждый шаг, каждое движение рук, поворот туловища. В душе стало тихо-тихо, как на лесном озере в безветренную ночь, когда луна любуется своим отражением в его гладкой, как полированное серебро, поверхности. Вдох, выдох…

Уже по замаху Иван видел, что Роня не собирался убивать его с первого удара, лишь ранить. Ворон хотел поиграть, пустить кровь, заставить страдать и молить о пощаде.

Иван не пошевелился, даже когда Роня был уже в пяти шагах от него. Он смотрел в его глаза, светящиеся безумным восторгом, уже видящие алые брызги, что полетят из рассеченного ятаганом бока.

Поэтому Иван испытал огромное, неописуемое удовлетворение, когда клинок, не коснувшийся даже рубашки, с такой силой отбросило назад, что Роню развернуло вправо и ему пришлось неловко переступить, восстанавливая равновесие, а его черные глаза распахнулись в непонимании и какой-то детской обиде, что сладкие ожидания не оправдались.

Но продлилось это не дольше мгновения. Мысленно захлопнув наглухо двери всех своих чувств, Иван прыгнул на Роню под свист рассекаемого мечом воздуха.

Ворон ожидаемо отбил удар, одновременно замахиваясь вторым ятаганом, но Иван уклонился, отдавшись памяти тела, слезами, потом и кровью взращенной Колояром, Ратигором, Буеславом и другими наставниками дружинного лагеря.

Удар, еще удар, без колебаний, без промедлений. Роня был сильнее и быстрее его, Иван был не настолько тщеславен, чтобы это отрицать. Но сейчас это было неважно, потому что ни один его укол, ни один замах – а Иван даже не считал, сколько их ему не удалось отразить, – не достиг цели благодаря чудесной рубашке, и это неотвратимо сводило ворона с ума. С каждой секундой его движения становились резче, теряя плавность и уверенность; растерянность и – самое главное – страх постепенно сковывали мышцы и разум, и Иван только этого и ждал.