Книга Яд Версаля-2, страница 5 – Эрика Грин, Silver Wolf

День мой как обычного матроса был очень занят. Я с утра и до ночи что-то драил. Этому был ряд причин. Во-первых, если не поддерживать чистоту на судне, напичканном ордой мужиков, которые спят, едят, потеют и справляют естественные надобности, то через несколько месяцев в море на ногах останется меньше половины. Остальных скосит дизентерия и дожрут вши. Поэтому помыть два раза в день палубу с уксусом — дело святое и необходимое.

Вторая причина — это наш боцман. Здоровенный немец с белесыми жидкими волосёнками и водянистыми рыбьими глазами. Имя оного было Гюнтар Зейдан, но сия сволочь приказывала себя именовать почтительно «херр Зейдан». Вот уж, воистину, хер так хер… Вся матросня стоном стонала от ярого немца, который орал на нас так, что мы надеялись, что эту водянистую тварь хватит, наконец, удар на вершине вопля. За первую провинность полагалась оплеуха широкой волосатой лапищей. Вторая провинность в день — и рубаху на спине уже рвёт свистящая плётка боцмана. Меня херр Зейдан особенно невзлюбил. Видимо, он решил, что «чёртов аристократишко» побалуется морем, нажрётся по уши впечатлений и, униженно поскуливая, запросится обратно в Версаль к привычным камзолам, кудрям и каблукам.

Как я ни старался подражать простому люду, смачно сморкаясь, картинно плюя за борт и щедро используя солёные портовые словечки, всё было напрасно. Обмануть я никого не смог, и члены команды дружно и безоговорочно признали во мне «судыря» и в глаза так и называли. Правда, боцман, желая придать живости нашему общению, часто костерил меня «гальюнным червём», «подкильной зеленью» и «сыном портовой шлюхи». Особенно в те моменты, когда я, по его мнению, недостаточно чисто что-то вымыл.

Кстати, о гальюне, то бишь отхожем месте. Он располагался на носу судна, чтобы ветер, надувающий паруса, нёс вонищу не вам в лицо, а в океан. Поэтому, когда вы видите романтично заходящий в порт парусник, знайте, что первым к берегу «причаливает» корабельный сральник! Это так, небольшое наблюдение «сухопутной крысы».

Ну, а третья причина моих стараний на священной ниве уборки корабля была в том, что за два года тюрьмы мои мышцы потеряли былую крепость и силу. И я использовал любую возможность, чтоб вернуть себе прежнюю физическую форму, ибо понимал, что в случае конфликта здесь не обойдёшься колкими саркастическими фразочками, а придётся давать в рыло и, возможно, часто. Поэтому я работал, как проклятый, и плавал в океане до звона в ушах, когда «Святая Тереза» вставала в дрейф, чтобы команда могла освежиться и хоть немного развлечь себя купанием. Купались далеко не все члены команды, и я был очень удивлён, узнав, что некоторые из этих просмоленных морских волков попросту не умеют плавать.

Я же с детства плавал, как рыба, и теперь на стоянках с лёгкостью подныривал под корабль, разглядывая и ощупывая изъеденное морской водой и обросшее ракушками днище галеона. Сквозь воду пробивались косые лучи жаркого солнца, а подо мною была тёмно-синяя холодная бездна…

****

Шёл второй месяц нашего плаванья, но я всё ещё не стал среди команды, что называется, «своим».

Но всё изменил довольно курьёзный случай. Бросив попытки подружиться со сторонящимися «аристократишки» матросами, я всё свободное время посвящал литературе, а именно: стихосложению. Ещё с обучения в монастыре у меня была такая страстишка — рифмоплётство, поэтому в моём дорожном сундучке всегда были наготове чернильница, перья, блокнот (эта штука только-только вошла в моду при дворе Короля-Солнце), ну и прочие приспособления для писательского труда.