Книга Великолепная Софи, страница 153 – Джорджетт Хейер

— Они оба были здесь. Огастус пожелал передать мне стихотворение, которое он написал о больном ребенке, – произнесла Сесилия каким-то непривычным для нее тоном.

— Вот это да! – удивилась Софи. – Я хотела сказать, какая прелесть! Хорошее?

— Не знаю, может быть. Кажется, меня не слишком занимают стихи на подобную тему, – спокойно ответила Сесилия.

Софи ничего не сказала. Не прошло и минуты, как Сесилия добавила:

— И хотя я не смогла ответить на чувства лорда Чарлбери, я не могу не оценить деликатность его поведения и чрезвычайную доброту, проявленную по отношению к нам в нашей беде. Мне бы хотелось, чтобы ты сумела вознаградить его, Софи. Ты почти все время здесь, наверху, и не можешь знать, как много времени он провел с мамой, говоря с нею и играя в трик-трак. Убеждена, он делает это ради нас, освобождая нас хоть на время.

Софи не смогла сдержать улыбку.

— Не меня, Сеси, не меня. Он прекрасно знает, что заботы о тетушке на меня не возложены. Если он и стремился сделать приятное кому-то из нас двоих, тебе придется отнести это его стремление только на свой счет.

— Нет, нет, просто у него такое великодушное сердце. Я не стану приписывать скрытых мотивов его поведению. – Тут она улыбнулась и чуть насмешливо добавила: – Вот если бы и другой твой воздыхатель делал и половину этого.

— Бромфорд? Ты ведь не хочешь сказать, будто он рискнул приблизиться к дому хотя бы на сотню шагов. Впрочем, я бы тебе все равно не поверила.

— Нет, конечно! Я слышала от Чарльза, что Бромфорд избегает даже его, как если бы Чарльз также был заразен. Чарльз посмеялся над этим, но о Юджинии он даже не упоминает.

Движение на кровати положило конец их беседе, да и потом кузины больше не касались этой темы. Болезнь Амабель, по мере приближения кризиса, отодвигала все другие мысли прочь. В течение нескольких дней самые страшные опасения брали верх над умами тех, кто непрерывно видел страдалицу, а старая нянюшка, упрямо отказываясь верить в новомодные болезни, вызвала у леди Омберсли один из худших ее приступов, сообщив ей по секрету, что уже по самым первым признакам она признала тиф. Понадобились объединенные усилия сына, дочери и врача, чтобы разуверить леди Омберсли в этом ужасном предположении; в то время как его светлость, которому она поведала свои опасения, искал облегчения тем единственным способом, который казался ему возможным, и мало того, что его светлость пришлось забирать домой из клуба, но, как следствие, подагра дала о себе знать самым серьезным образом, он оказался не способен вообще покидать свою комнату в течение нескольких дней.

Однако Амабель пережила кризис. Лихорадка начала спадать, и хотя ее разрушительные действия сильно истощили девочку, сделали вялой, доктор Бэйли все же мог уже поручиться матери, что, при условии, если не случится повторный всплеск болезни, он теперь питает небезосновательную надежду на полное выздоровление своей маленькой пациентки. Он не скупился на похвалы Софи, отдавая должное ее заслугам в улучшении состояния девочки; в ответ на это леди Омберсли, проливая слезы, поведала ему, как она дрожит при одной мысли о том, что им пришлось бы справляться с обрушившейся на них бедой без ее дорогой племянницы.

— Не могу не согласиться с вами, сударыня, мисс Стэнтон-Лэйси очень искусная молодая леди, впрочем, как и мисс Ривенхолл, – одобрительно заметил доктор. – Пока они с мисс Амабель, вы можете ни о чем не волноваться, сударыня.