Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 55 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

А что можно объяснить человеку, которому не случалось вылезать из-под тяжёлого, чуть сыроватого одеяла, сначала слегка высовывая ногу и пробуя выстывший за ночь воздух? Который не ощущал голыми ступнями деревянный крашеный пол – холодный утром в комнате и тёплый днём на солнечной веранде. Не умывался тонкой струйкой ледяной воды из тугого медного крана. Не ходил с ребятами на речку. Не мчался по лесным тропинкам на старом подростковом велосипеде марки “Орлёнок”. Не сидел у костерка в закатные часы, когда на вершинах деревьев ещё светлый день, а в глубине, между стволов, уже почти совсем ночь. Не бегал по дедушкиной просьбе к калитке достать газету – ах, эти баснословные времена, когда бумажные газеты разносили по почтовым ящикам, и не только в городе, но и на даче. Почтальон на велосипеде. Теньканье звонка и жестяной скрежет ящика, и вот она уже скачет по дорожке, косясь на кусты красной смородины, на которой наливаются ягоды – сначала зелёные, потом жёлтые, потом оранжевые и, наконец, коралловые, а то и почти гранатовые длинные грозди.

Варя даже слегка переделала знаменитые стихи Марины Цветаевой “Тоска по родине”, вот эту последнюю строфу:

“Банальные восторги, конечно, – думала Варя, давно уже привыкшая смотреть на себя со стороны. – Но что может быть банальнее и счастливее, чем вафельный стаканчик мороженого холодным бесснежным февралём? По дороге из школы домой, на сэкономленные копеечки, а над головой хлопают флаги с чёрными лентами, и из всех витрин смотрит худой дяденька в тонких очках, тоже украшенный чёрным и красным, – в Москве хоронили Андропова. Мама с папой говорили: «Он мог бы навести настоящий порядок», бабки на лавочках шептали: «Да отравили его! Кто, кто? Сами, что ль, не знаете кто!», а сосед с шестого этажа всхлипывал: «Бедный Юр Владимыч! Дал народу дешёвую водочку, а сам так и не попил! Не успел!» Андропова было очень жалко, но февральское мороженое, отважно кусаемое без страха ангины, было ещё вкуснее – и эта двухмерность жалости и вкусноты тоже банальна. Или вот, например, – что может быть банальнее: мама с папой уехали на юг, а дочку оставили на даче у дальних родственников, и она влюбилась в двоюродного дедушку…”

Это был брат её настоящего дедушки, маминого папы, которого Варя никогда не видела, потому что он умер ещё до её рождения. А мама дала Варе свою фамилию, потому что у Вариного папы была смешная фамилия – Жгут. Варвара Жгут, комедия какая-то. Ещё смешнее, чем Варенька Лопухина. Поэтому Позднякова, и всё тут…

“Фу! – в мыслях своих встрепенулась Варя. – Что это я, о чём это я? Кошмар какой. А может быть, и влюбилась – откуда мне теперь знать или помнить, что такое – чувство девочки двенадцати лет к пожилому пузатому мужчине, к настоящему старику, но зато невероятно умному! Любовь? А что такое любовь в этом возрасте? Уважение, преклонение, ненасытное желание ещё поговорить, ещё послушать? Отчаянная злость, что это не мой папа, не мой родной дедушка? Впрочем, что это я разнылась? Это же двоюродный дедушка, гибрид дедушки и дяди. «Дядюшка», как уже было сказано. Но почему я так редко его видела, всего каких-то несчастных тридцать дней в году? Всего один месяц. Если бы разделить их вот так – раз в месяц по три дня, – было бы лучше. Глупые мысли. Детские мечты. Но какие горячие!”