Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
— Полноценное кровоснабжение не восстановится. И сердце никуда, Агния Максимовна… Огонёк несогласно мотала головой: нет-нет. — Не жилец ваш эквит, говорю. Снова головой: нет-нет. — Георгий Фёдорович, даже когда человеку вовсе плохо, ему делают укол камфары, и сердце начинает работать. — Зачем вы мне это говорите? Он безнадёжен. Гермоген, застонав, пришёл в себя, всмотрелся в лица, наклонившиеся над ним, вдруг спросил сухими губами: — Радость? — Жива. — Вывели?! — Вывели. — Дохтур… тутошний… своитин ваш, гляжу? Стало быть, не помру. Попытался улыбнуться. — Молчи, Гермоген. Нельзя говорить! — А коли помру, так и ладново, так кучеру и полагается – помирать в оглоблях… в конюшне… — Говорить нельзя! Сейчас ты уснёшь от эфира, а проснёшься, и всё хорошо. — Чашку твою вдребезги… сделашь ищо? — Непременно. Красную с петухами. — Не люб мене красный… Ветра мы лишилися… Не вернут антихристы. — Молчи, Гермоген! — Ты уходи отсюдова. Я яму объяснял давеча… Да нишь уразумеет он? Не даст он вам тута жизни… аспид. — Кто же? — Поджигатель… — Задержали его. — Полонили, значит… Ох и славно… Вивчил урок его я. И вы вивчите, тёмнодушный он. — Молчи же. Нельзя тебе! — А вы всё же на Исеть ступайте. На Камень отца зови… Тама пустышь раскольничья… Чёрные источники…. — Молчи! Береги силы. — Тама весь лес – скит. В черноисточинские леса идитя… Сбережётися. Сохранитеся… Туда Антихрист не проникнет, в Беловодье-то… — Молчи, молчи, милый! К ним подходит ворчливо бормочущий доктор: — Агния Максимовна, сделайте-ка мензурку препарата на двести грамм физраствору. Да попросите помочь капельницу поставить. И идите уже, идите, ваше дежурство на этом кончится. Мы дальше сами, без Ромашек. Агния послушно берётся за пузырьки. Она рада, что доктор всё же не бросает безнадёжного. Случайно касается руки Спасова и отдёргивает руку: мягкий, рыжий пушок у костяшек, волосы светлые, не видны, а на ощупь – сплошь шерстяная рысья рука. Перед тем держала бескровную руку Гермогена и ладони не отдёргивала. Глупости, не о чем тут и думать, лишь бы операция прошла успешно, Спаси, Христос, раба Твоего, грешного Гермогена! Дневник отлучившегося Мы теперь погорельцы. Спаси Бог, дом уцелел. Конюшен нету, сарай повреждён, но выстоял, и ледник цел. Радость ушла. В окна на двор смотреть не могу – там остов, там холодные головешки. Ушла моя Радость. Как полжизни сожгли, полжизни оставили. Выхожу уличным крыльцом и быстрей-быстрей со двора, не оглядываясь на пепелище. Услыхав про наше горе, заходил Олег Львович Ртищев, бывший секретарь Лампы. Подтянут, ничуть не растерян, не раздавлен громадой свалившихся на всех перемен – вот ведь собранное явление. А повсюду только и слышишь: уныние, конец света, апокалипсис, аффект, апатия. Ажитация и взвинченность в обществе нарастает. Но Ртищев отнюдь не жалуется. Советам не служит. Как я в нём ошибался! Ведь думал, приставлен он Лампой к нам соглядатаем. Ведь думал, он реформатор-разрушитель с психологией ватажника, а он охранитель. Вот оказалось, есть люди, что идут по дороге последними и подбирают брошенное другими, отягчающее их ход, бег. Унывающие бросают смыслы, совестливость, стыдливость, принципиальность, верность, просвещённость – всякие, больше не нужные в этой стране вещи. В том и есть очевидная разница между реформатором-передельщиком и охранителем: первый не признаёт и рушит, второй – признаёт и созидает. Имя его лёгкое, светлое, прежде казавшееся простоватым. Олегами у нас не любят крестить дворян, мол, слишком старорусское. Прошлая его философия заслуживает уважения. И такому искателю нужно всем обществом помогать. Лишь один охранитель и озадачивается, как восхитить, ободрить человечество объединяющей идеей. Причём идеей, не пожирающей жизни. Согласен: крови лежат на всех нас, даже на отстоящих в стороне, на отлучившихся, много кровей. |