Книга Верхние и нижние, страница 103 – Галина Калинкина

Добрался он на Лаврентьевскую по темноте – августовские вечера гуще июльских будут. А по дороге бил себя хлыстом, чтобы через боль в ляжке унять сердечную боль. По пути всё уговаривал себя, что Ветру там лучше будет: и выгул, и на довольствие поставят. Сердце не верило таким резонам. Решал Гермоген трудную задачу, смириться али нет.

В двух окнах кабинета слабый свет, должно, хозяин работает. Вот Влас возражал: кака ж така энто работа, сидит в креслах, пишет чё да считает. Наша работа – то работа, в котельной там или конюшне. Но у Гермогена своё мнение, хозяина ихнего уважать надо не токмо за нрав добрый, за сердешное отношение к простому, безграмотному человеку, но за большую фабрику в евонных руках, за ум и трудовую жилку.

Гермоген понуро постучался в дверь кабинета. Доложившись и сдав справку, четверть часу спустя вышел от хозяина с лёгким сердцем. И ведь как ласково утешил: «Мы, братец, луну другой стороной повернуть не можем. Благодарю Господа за всё, что со мной происходит. И ты благодари». Хоть ноги и тянуло, а Радость надо выгулять, заждалась. Вывел лошадку к мосту, а после – на Горохово поле, потому как теперика подход к Яузе перекрыт стройкой.

Когда возвращались с реки и поля, дом чернел окнами, должно, и двери заперты – все легли. Стройка зудела. Гермоген повёл лошадь в стойло, дал воды, закрыл конюшню на засов с висячим замком от ночных татей и, наконец, по соседству в своей комнатёнке улёгся на полати. Тут только вспомнил – не евши с утра. На подоконнике обнаружил краюху с подсохшим сыром, молоко в высокой глиняной кружке – подарке Огонька и два огурца с грядки. Видать, повариха озаботилась, небось, Фелицатна той велела. Ноги ныли, сердце ныло. Но рядом за тонкой перегородкой пофыркивала Радость, и сон немедленно пришёл.

Проспал он не меньше трёх часов, потому как тяжело просыпался, как просыпаются от самого крепкого сна в три-четыре часа утра. Разбудила его Радость, она беспокоилась, сперва отрывисто, после протяжнее заржав. Гермоген подал голос через перегородку – затихла. Но тут его потянуло до ветру, накинул пиджак на долгую сорочку и, нацепив калоши на босу ногу, пошёл мимо ледника. Вдруг увидал пятно света. Прыгающее, как со ступени на ступень, пятно приближалось из глубины подвала. Гермоген заметался, куда же, рядом ни дерева, ничего. Просто присел на кортки и сам себя же наругал: чаво энто испужалси? Глебка, должно, или сам хозяин. Но из ледника наверх выбрался… втустепь… ночной тать. Человек вкрадчивыми осторожными движениями прикрыл дверь, держа под мышкой увесистый свёрток. Он задул пеньковую свечу, но Гермоген уже узнал его, присвистнув и поднимаясь с корточек.

Дальше всё случилось так быстро, как быстро вершатся страшные дела, которые, может, и не задумывались заранее, но решаются в минуту от резкого озлобления. Гермогена впихнули в его комнатёнку, дверь застопорили ножкой его же табурета. И через минуту он уже слышал, как загудел огонь в конюшне, как схватилось огнём сено, как испуганно заржала Радость. Гермоген кричал, бился плечом в дверь, потом с разбегу в перегородку, но узость каморки не дозволяла разбежаться. Зато сверху под потолком повалил густой сизый дым, огонь охватил саму перегородку. Гермоген помочился на пламя, но бесполезно. Радость билась в стойле, ржала. Человек кричал.