Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Назавтра требовалось определить наряд на уборку отхожих мест. Завтра организовать вывоз больного с неснижаемым жаром – доктор опасается тифа. Завтра выдать Красному Кресту пропуска нового образца. Завтра наладить подвоз воды. Завтра продумать, как мириться с Идой. Попала та под горячую руку. Тут же история с графиней и двумя барышнями-лазутчицами. И как не отказать, если вышла новая директива из штаба: прекратить выкупы. Ида принесла шампанское и слухи: в городе говорят, красные курсанты расстреливают пленённых в тире кадетского училища по соседству с бывшим юнкерским. Москва ропщет. Москва прознала про аресты. Говорят, задержано от семи до пятнадцати тысяч, а может, и больше. Говорят, сотрудниками ВЧК арестована сестра милосердия из неприкосновенного Красного Креста. А москвичи собирают помощь по питанию господ офицеров. До Свечкина и прежде долетали нелепые слухи, что арестованных будут вывозить пачками на Братское кладбище и там закапывать. Ида, конечно, наговорила чуши. Верно её зовут: «чудо-стерва» и «турка захваченная». А девушки её хороши. Эх, придётся расплачиваться воздержанием за отказ выкупить её знакомого офицерика. Свечкин пил шампанское Mumm и снова звонил по аппарату. У открытого окна кабинета коменданта собиралась группа людей, не иссякающая ни днём, ни ночью. К Свечкину приходили за всем и уходили ни с чем. Приходили с надеждой, уходили в безнадёжности. В начале седьмого вечера регистраторы дружно снялись с места, закрыв столы, и ретировались под охраной к разочарованию неучтённых. Возмущение вскипело с новой силой. Люди терпели неудобство, неустроенность, но ради ясной цели – переписи. Когда же перепись откладывалась, приходил черёд негодования. Но и на этот раз солдаты сдержали напор, встав в цепь, зло озираясь, грозно рыкая, чтоб отступили за столы. Толпа и столы уже смела, тут снова прозвучали предупредительные выстрелы. Никому неохота так по-дурацки расставаться с жизнью – отступили. И снова общая мысль: что будет? В девять вечера привезли миски и алюминиевые ложки для раздачи первого, хотя второе блюдо не предполагалось. Суп оказался жидок, жиже некуда. На одного задержанного – тридцать ложек и кусок хлеба. Отсчёт количества ложек в одну миску и пересчёт, коли ошибся считальщик, мучительны для ожидающих. Суп остывал на первых пяти ложках. У входа в корпусную церковь появилась кривая надпись мелом во всю стену: «Никто не взял Его, потому что ещё не пришёл час Его». И три креста рядом, что означало на юнкерском языке особую важность сообщения. Ртищев повернул к двери каптенармуса, задача – пробраться к карнизу, как бы не остаться на земле в ночь. Но наткнулся на давишнего молодого человека в холщовой толстовке. Тот, раздобыв где-то жестяную банку и кружку с цепью, переливал из одной в другую жидкость и быстро-быстро сломанной палочкой замешивал тесто. На самом деле ни жидкости, ни муки у него не имелось. Но готовил он своё месиво перевязанной рукой так ловко, так взаправду, что невольно поверишь и ужаснёшься критическому состоянию психики человека. Вокруг «кашеварившего» собиралась молчаливая толпа. А тот месил и подливал, месил и подливал – «Всех накормлю мучной похлёбкой», – приговаривал, поднимая счастливое лицо с невидящими глазами на однокашников. Обе руки его изрядно выпачканы кровью, то ли от того штыкового удара, то ли от орудования острой палкой. Он, казалось, не чувствовал боли, иногда лишь вытирая кровяные ладони о толстовку. Вокруг пошли неуверенные разговоры: «За доктором бы, в лазарет бы…» А парнишка всё повторял: «Всех накормлю, всех…» |