Книга Верхние и нижние, страница 155 – Галина Калинкина

Чрезком на минуту замер в ожидании привычного шквала аплодисментов и восторженного рёва митингующей толпы. Но оваций не последовало, и под неодобрительный гул он ступил на стул, сошёл на брусчатку. За стремительной, нервной его походкой едва успевала свита из военных и штатских. До семенившего в свите Свечкина долетело брошенное через плечо: «Не кипятку им, а хрена крысиного».

Учётчики тут же объявили, что на сегодня перепись приостановлена и будет возобновлена в воскресенье: ждут директивы. Вскипающий гнев толпы поутих, усмирённый словом «директива». Офицеры расходились в разные стороны, кое-где сбредаясь в кучки, в разговорах переходя от обсуждения своих собственных перспектив к вопросу общему: во благо ли красное солнце отечеству?

Зельев советовал подойти, представиться Чрезкому, пока тот не отбыл из казарм, и напомнить о давнем знакомстве.

— А не пойти ли вам к чёрту?!

Отделенный осёкся и пожалел о сказанном. Поплелись к себе. День выдался хуже некуда, отобрал все силы. Пропажа молоденького рисовальщика. Явление Спасова. Арест генерала и Чепрасова. Ранение «прапорщика». Митинг Чрезкома. Ожидание, ожидание, ожидание… Голод. Внутренний раздрай. Тряска нутра, как после езды без стремян на строевой рыси.

Не дойдя до своего угла, повернули к лазарету. Продрались до линялой занавеси – знакомца там нету. Старшая сестра пояснила, что «прапорщика» увезли для извлечения пули в лазарет при городской тюрьме. Под конвоем курсантов. Вооружённым конвоем.

Оставалось улечься ничком на брусчатку, спрятать лицо в рукава и копить злость, не шевелясь, не живя. Обжигало чувство беспомощности от упорства тех «звонарей России». И Ртищев понял, что так забеспокоило на «митинге Чилини» – глаза людей. Некоторые в толпе прятали взгляд, словно приняли решение, которого сами стыдились. Достучался, значит, красный витязь, посеял сомнения в измученных душах?

Ртищев чувствовал себя обнажённым, будто без мундира и портупеи; незащищённым для касаний, просачивания сквозь кожу, овладения его нутром в солнечном сплетении, в рёбрах, под ложечкой; доступным для замышлявших над ним худое всех тех спасовых, свечкиных, чилини. А у него внутри своя свобода, врождённая, не взращенная. Его свобода того рода, что древнее отдельной души, – не троньте её.

Обличить подлый поступок прежде считалось обычным делом, правилом, делом чести. А во времена, продутые ветрами смертей, нужно набраться духу, чтоб высказаться, – почти как на подвиг пойти, решиться на героическое. В нём поднималось упрямое неприятие. Не уходя на Дон, оставаясь здесь, не сможешь протестовать, но возможно замолчать. И в том молчании жизнь. Смысл противостояния. Мыслимое во время молчания, но не произнесённое – по силе отпора не меньше сказанного вслух. Молчание меняет мир. И тишина меняет мир. По крайней мере – твой мир, мир вокруг тебя.

К вечеру докатился слух: Чрезком не просто так приезжал, в верхушке власти якобы раздор относительно использования офицерства. От кого-то значительного жалобы дошли до Троцкого, а то и выше. Свечкин трепещет, коменданта курсантских курсов будут менять. Комиссию создадут по разбирательству самоуправства. Проведут расследование и поделят офицеров на опасных, подозрительных и беспричинно арестованных. Первых – принципиально непереубеждаемых и агрессивно настроенных – отдать под революционный суд и нещадно применять суровые наказания вплоть до расстрела; вторых – оставить до особого изучения их личных дел; третьих – гнать взашей, чего на них кипяток тратить, но установить за ними негласный надзор в соответствии с литерой. Добровольно же записывающихся в ряды Красной армии вносить в отдельный список и выпускать первыми.