Книга Верхние и нижние, страница 156 – Галина Калинкина

Стало ясно: грядёт большая людская сортировка на кожу, мясо, преданные глаза. И глядя на такое скопище бывших офицеров, Ртищев ощутил, как засвербела мысль: дай сейчас приказ «Выходим!», поведи их вперёд – и вышли бы, присоединились к воюющей неподалёку от Москвы Добрармии. Единым строем вышли бы. Тут их количеством – дивизия или бригада. Движимые не искусом бегства во спасение себя самого, а силой ума военного, силой горячей обиды за унижения, за попрание достоинства не только собственного, но и Родины – вышли бы. А был бы он среди них? Вслух дать ответ не разрешил себе, будто кто подслушать мог. Оборвал, но знал за собою стихийную решимость противостоять всякому насилию. И снова явился бы на перепись, коли потребовалось бы подтвердить своё офицерство.

В толпе жарко обсуждающих сегодняшние события Ртищев чувствовал свою невовлечённость в десятки раз на все лады склоняемый вопрос: «Господа, господа, что же делать? Ну не идиоты же большевики, ну не перестреляют же столько…» Он чувствовал себя отстранённым от остальных, будто сидит один в ущелье, на берегу бурлящего потока, и мимо него с грохотом проносятся потоки воды, полузатопленные брёвна и плоты с тонущими людьми. Вот поблизости обсуждают, как выбить право на баню, потребовать прохода в душевые. Он не встревал, но знал: разговор о мытье и стирке – это сродни согласию тут оставаться, примирение с заставшей врасплох действительностью, попытка наладить быт в условиях заточения. А ведь сами условия несвободы для человека невозможны и противоестественны!

Зельев накануне встретил знакомцев – бывших однополчан, которые несколько раз теперь его навещали, уводя в сторону, внезапно объявляясь и разом исчезая. Кучкуясь с однополчанами, отделенный оттуда бросал колючие взгляды. Он ни разу не поделился, связанный словом, но Ртищев знал, разговор идёт о Доне, об ударниках^[7]. Ртищеву-юнкеру рассказал бы, Ртищеву-«шпаку» – нет. У Зельева нет недоверия или сомнений в смелости друга, но есть упрёк ртищевской штатской натуре. А Ртищев знал про себя – не боится своей смерти, боится чужой. Убивать боится.

Отделенный, конечно, не отказывал ему в смелости и решительности, но не одобрял примиренчества. Оба чувствовали, что всё более расходятся: между ними пролёг холод. Но у Ртищева оставалась досада непонятости и негодование: «Какое примиренчество? Разве примирился он с произволом, разве принял?»

Переговорив со своими, Зельев кинул на ступеньку крыльца кубанку, рухнул с усталых ног и тут же уснул – он всегда засыпал в секунду.

С воли залетел сухой лист. Выходит, у листа свободы больше, чем у человека. Ртищеву хорошо думалось в одиночку. Сегодня тут, на плацу, среди множества мужских имён, множества мужских голосов, крепких словечек, вдруг прозвучало женское имя – Агния Максимовна. И внезапная радость затопила горячей волной. Он не забыл этого имени – просто запрятал мысль о ней поглубже. А щемящая нежность застала его врасплох.

Оказывается, хорошо жить с сознанием, что на земле есть твоя женщина. Единственная женщина. Есть на свете та девушка, которой Ртищев хочет сказать главные слова. Все зовут её Огоньком. Исподволь приучила она Ртищева к мыслям о ней. Как она с такими хрустальными пальчиками и детскими плечами в госпитале перетаскивает раненых?..