Книга Верхние и нижние, страница 164 – Галина Калинкина

Утром Ртищев пришел в госпиталь на Басманную. Через швейцара и одного легкораненого вызвал Агнию Грибову. Стояли вдвоём в парке на углу госпитального здания.

— Рано вы. Думала, до обеда проспите.

Огонёк приветливо улыбалась, из-под белой косынки милосердной сестры выбивалась золотистая прядь, совсем как на рисунке Капитона.

— На Ноевы дачи мне надо. Там беспокоятся.

— Ваша сестра приезжала дважды.

— Знаю от Евлампии Палны и от Ильи Максимыча, заглянул к ним на минуту. Вы простите за вчерашнее. И выпил-то, должно быть, немного… Не помню. Просто устал.

— Что там происходило, Олег Львович?

— Видел горячие беды. «Не ходи на собрания нечестивых». А я пошёл.

— Зачем же?

— Отстоять своё.

— Отстояли?

Ртищев улыбнулся.

— Вчера ваше лицо не улыбалось.

— Если и отстоял, только перед собою. Больше никому ничего не доказал. Некому и доказывать. Знаете, кого я там встретил?

— Спасова?

— Вам и это известно?

— Так и меня задержали до выяснения обстоятельств.

— Вас?!

— Нас с Лампой. Мы ведь приезжали вас выручать. А Лещов спасся.

Теперь улыбалась Агния и никак не могла упрятать свою улыбку. Ещё подумает, что за странная барышня – гримасничает, как гимназистка. Но ничего не могла с собою поделать, со вчерашнего дня всему хотелось улыбаться: небу, левкоям, швейцару, раненым и… ему.

— Ида тоже пробовала.

— Ида?! Полгорода всполошил.

— Москва гудела. Даже статьи в защиту офицеров вышли.

— Чилини заявился.

— Тот самый?! Освобождать?

— Агитировать. Он человек Троцкого.

Из окна послышался голос: «Агния Максимовна, ищут вас!»

— Да, да, иду! А что вы думали там?

Ртищев уставился в песок дорожки.

— Ненасытно хотелось жить. Острее понял трагичность нашей жизни и знал одно – выстоять. Понимаете, под открытым небом есть ощущение живого общения с Богом.

— Да вы пиетист, Олег Львович…

— Мы не о том говорим.

Снова голос из окна: «Голубчик Агния Максимовна, ну что же вы… Сейчас совсем не до свиданий…»

— Операцию начинают. Я должна присутствовать.

Ртищев закашлялся.

— Еду ненадолго. Дня на два. Нужно материно благословение получить на одно важное дело. И потом вернусь и непременно приду поздравить с вашими именинами.

Огонёк протянула руку.

— Ну, давайте прощаться.

Ртищев осторожно взял её за пальцы и поцеловал.

— Как горяча рука ваша, Олег Львович. Ну-ка, дайте лоб пощупать. Да у вас жар.

— День сегодня горяч.

— Вам бы лечь. Вам ведь вряд ли стоит на опытную станцию возвращаться?

— Хватают и с улицы. Вот надумаю за два дня: куда дальше. Дома, конечно, не резон оставаться. Неразбериха у товарищей пройдёт, и явятся по адресу. Говорят, Троцкий выпустил директиву, по которой комиссары должны держать на учёте семьи сомнительных офицеров и в случае определения измены арестовывать…

— Офицеров?..

— Их семьи. Но мне домой обязательно попасть нужно… Мои ведь на пороге отъезда. Узнать бы, на что решились мать, сёстры. И меня зовут, да я не решился.

— А папку моего утром застали?

— Да, вместе с Ильёй. Вот одежду штатскую от них получил, ещё и ванну у Максим Андреича принял. Неловко мне. У нас хороший разговор втроём вышел, честный. Ехать бы и вам надо.

— Нам некуда. Разве что в Вишни из города перебраться. Папка думает туда до холодов съехать.

— Вишни не спасут, дальше смотрите.

— Ну прощайте, прощайте.