Книга Верхние и нижние, страница 167 – Галина Калинкина

Распад, расставание, раскол, разлука составляли общую атмосферу августа 1918 года. Но для Грибовых в том общем распаде не слышалось своё маленькое личное непоправимое несчастье. Они не воинствовали, не возмущались, старались мириться с выпавшими испытаниями, учились привыкать, обживаться в том окружающем хаосе, что назвали их новой родиной. Казалось, в стенах крепкого дома – их грибницы – и семья выстоит, они всё перенесут, переждут, переживут.

После встречи Лещова общим кругом не собирались. Когда вызволился и объявился Ртищев, все ездили друг к другу и передавали открывшиеся поражающие – разве такое возможно? – обстоятельства заточения в Красных казармах. «Барабанщики» заходили к Максим Андреичу, «законники» заезжали к «кукольникам», те, узнав, спешили удостовериться у «наследников» о злоключениях их секретаря. Ужасы лефортовского позора всех обескуражили и провели окончательную черту под допустимым и недозволенным, под терпимым и невыносимым.

Когда же в дома на бывшей Лаврентьевской зачастил яузский домовой комитет с представителями городской Комиссии по разгрузке, жители, передавая из семьи в семью тревожное известие, говорили: «Что-то да будет…» Так и вышло.

Грозовым вечером после душного дня Грибовы ещё не знали, что это последняя их ночь в доме, и не вели апокалипсических разговоров. Кажется, обсуждали тогда свежую байку, принесённый Манечкой из города горький анекдот про разграбленный лабаз. Вечером не было поклонения дому, малахитовому шёлку гардин, рубиновому бархату скатерти, синеве и бирюзе ваз, ангелу в колеснице под потолком, кабинетному яшмовому прибору, статуэткам-эгломизе. Вечером шли разговоры о подступающих именинах Огонька, о запропавшем дней десять как Олеге Львовиче, которого тоже надо бы пригласить праздновать. Всё вполне обыденно, и ничто не предвещало переломного утра.

Вдумчиво и заранее собраться Грибовым не дали. Вечером они ещё не знали, что утром к ним придут. Войдут без стука, тихо, буднично. Двери окажутся не на запоре. Ни сторожа, ни дворника, и некому предупредить.

Утренние посетители – четверо мужчин и женщина – походили некоторое время внизу, озираясь и изумляясь, не встретив никого из хозяев или прислуги. Разбрелись по комнатам, не сообразив, как тут всё устроено, но попеременно встречая друг друга то в одних, то в других дверях и ребячески забавляясь. Вместе постояли над пишмашинкой, женщина даже бегло прошлась по клавишам, и на вставленном в каретку листке появились слова «Родина. Революция. Реквизировать». Здесь буква «р» не западала, как на её печатном агрегате.

Чужих заметила Манечка. Она неслась с подносом утреннего какао из кухни наверх, где теперь все усаживались за стол в будуаре Агнии – в большом зале неуютно, сыро. Манечка почти налетела на мужчину с усталыми плечами. Мужчина стоял на первой ступени большой лестницы, задрав голову к гобеленовому панно с парусниками, отражаясь в настенном зеркале.

Четверо и женщина поднялись вслед за горничной, у которой дрожал в руках поднос с кофейником и чашками. В пришедших ничего воинственного, ничего угрожающего: не при маузерах, не в бескозырках, не солдаты, не матросы. Люди из очереди, прохожие с улицы. Один, подпоясанный поверх полувоенного френча ремнём с матового блеска бляхой, молодой и улыбчивый, постучал в дверной косяк. «Гости» вежливо поздоровались с сидящими за столом домочадцами. Человек с усталыми плечами, видимо, старший в делегации, не спеша вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок с отпечатанными требованиями постановления Моссовета об изъятии дома из частной собственности.