Книга Верхние и нижние, страница 49 – Галина Калинкина

— Желудок. Скажи лучше, кой чёрт понёс тебя таскать толстенные столбы?

— Не чёрт, а Влас глаголил: на псарню доски нужны, конюшню разбирать станут. Зачем же конюшню? Ну, я про старый забор упомнил и потащил по столбу. Да не рассчитал, видать.

— Экий доверчивый ты индивидуум. Такое бревно втроём едва поднимешь. А Власа сторонись – дурной человек, коли такие шутки с тобою производит.

— Кто боятся волков, а кто – волхвов. А я никого не убоюсь.

— Ладно, отлежись. За доктором послали.

— Нь, отнюдь, а как дохтур в больничку мени приберёть? Не лежать, а бежать. Хто за лошадками глядеть станет? Никак Влас?

— Лежи, торопыга.

— А ты не уходи, а, княже? Сказывай, попадёт мене от Максима-то?

Ртищев через подслеповатое оконце конюшни глядел, как девушки спускаются с крыльца: Огонёк бойко, Тася-Козочка дробно, по шагу. Агния уже стояла в шляпке у лавки, прижимая к белой широкой блузе, трепетавшей на ветру, двух чёрных «ласточек» с заломленными крыльями и мотки тонкой верёвки. Тася торопилась, румянясь и покашливая в платочек. Обе они обернулись – Ртищев на шаг отступил в полутьму – и девушки, не задерживаясь, пошли к воротам.

— Ты не уходи, Олежа-князь… Спасова того пужаюсь я, глаза у нево собачьи. А перед Максимом стыдно дюже, оконфузилси. Господи-Бог, возьми меня с грехами и потрохами!

Ртищев присел на койку. Нельзя упускать шанс быть счастливым, но, видно, не его счастья ласточки тут пролетают.

Дневник отлучившегося

Едва слышно гудят трубы. По трубам катится вода. Живёт дом, дышит. Любой дом хорош, если он твой. Разбираю счета, погрузился, казалось, не оторвать – и вдруг наплывает пустяковое: узорчатые рукавицы, медоварня, блины… Как шла ты с девушками к соломенной Масленице на площади. Думал, остановишься, оглянешься – подойду. Не оглянулась. Потом вдруг увидал фату и венец венчальный. Поплыли перед глазами скатерть в калиновом соке, решето с ягодой. Твоя улыбка навстречу, лёгкость, с какой кинулась меня приветить. А ночью роды. Трудные роды. Три акушерки. Спасов орущий и сердито стучащий в пол тростью с серебристым орлом-наконечником. Отлетевшее колесо кареты скорой помощи. Потерянный кошель с золотыми червонцами. Словно расплатился за что. За что, за что? За счастье. Девочка, последняя, родилась преждевременно, хилою, но выжила. Рыжий комочек. Сперва казалось, твоей масти – красной меди, а подрастая, русела. К чему вдруг чередуются в памяти давно отошедшие подробности? Не к концу ли их мелькание?

Вот говорят, прошлое невозвратно. А у меня прошлого нет – всё в настоящем, в неисчезающем. Давно пропала дрожь сердца и колочение. Всё ушло, как будто телом умер, а мысли остались.

Нынче отлично стрелял. Ни одного промаха. Но наступает охлаждение к жизни. Оцепенение. И ничто почти уже не важно. Охладел. Потерял охоту к охоте. Уже бы и псов своих подружейных продал кому-то, кто в них заинтересован и станет гонять на выгулы. Мои легавые и гончие вполне рабочие, обученные, натасканные, хоть сейчас выпускай. Сам же хочу мира, замедления, созерцания. Ружья надо передарить Илюше, особенно штучные двухстволки, как «Gastinne-Renette». Всё, отвоевался. А ведь охоту с детства любил, к примеру, на «рябчиков». Пацанятами отливали водой норы, сусликов ловили. Крупных сусликов, рябых, в точечках и пятнышках, как лошадь в яблоках, звали в Ейске рябчиками.